Взято с пикабу. 

Кот зенитчик

Дело происходило в Белоруссии. Лето 1944 года. Через спалённое село, наступая на пятки продвигающейся армии, шла батарея МЗА. 37-мм зенитные пушки держали тогда самый опасный диапазон высот - 2,0 - 3,0 км, надёжно прикрывая переправы, аэродромы и другие важные объекты.

Короткий привал на развалинах деревни. Слава Богу - колодец цел. Времени - едва набрать фляжки и перемотать портянки. Единственная живая душа щурилась на солнце на останках сгоревшего сруба. И этой душой был рыжий котенок. Люди или давно погибли, или ушли, от греха подальше.

Пожилой старшина, докуривая цигарку, долго смотрел на котенка, а потом взял его и посадил на облучёк. Накормил остатком обеда, нарёк кота Рыжиком и объявил его седьмым бойцом расчета. С намёком на будущую славу уничтожителя мышей и прочей непотребности в местах расположения, а особенно - в землянках. Безусый лейтенант тоже не возражал, так Рыжик и прижился на батарее. К зиме вырос в здорового рыжего котяру.

Во время налетов вражеской авиации Рыжик исчезал, неизвестно куда и появлялся на свет только тогда, когда зачехлят пушки. Тогда же за котом и была отмечена особо ценная особенность. А особенность эту заметил наш старшина - за полминуты до налета (и перед тем, как смыться) Рыжик глухо рычал в ту сторону, с которой появятся вражеские самолеты. Все выходило так, что его дом, был по ошибке или целеустремленно разбомблен немецкой авиацией. И звук, несущий смерть, он запомнил навсегда.

Такой слух оценила и вся батарея. Результативность отбоя редеющих атак противника выросла на порядок, ровно, как и репутация Рыжика. В морду получил сразу связист полка, попытавшийся пнуть сапогом животное, путавшееся у него под ногами.

Во время войны никому не приходило в голову послать в действующую часть инспектора по чистоте подворотничков и зелёности травы, по этой причине Рыжик и дожил до апреля 45 года, до своего звездного часа.

В конце апреля батарея отдыхала. Война отгремела и шла к концу. За последними фрицами в воздухе шла настоящая охота, поэтому, батарея МЗА ПВО просто наслаждалась весенним солнышком и Рыжик дрых на свежем воздухе, исключая законное время приема пищи.

Но вот, айн секунд, и Рыжик просыпается, даёт шерсть дыбом, требует внимания и недобро рычит строго на восток. Невероятная ситуация: на Востоке Москва и прочий тыл. Но народ служивый и доверяет инстинкту самосохранения . 37-миллиметровку можно привести в боевое положение из походного за 25-30 сек. А в данном статичном случае - за 5-6 секунд.

Тишина, стволы, на всякий случай наведены на восток. Верим коту и ждём… С дымным шлейфом появляется наш ястребок. За ним висит, на минимальной дистанции - FW-190. Батарея вклинилась двойной очередью и Фокер, без лишних телодвижений воткнулся в землю за 500 -700 м от наших позиций. Ястребок на развороте качнул с крыла на крыло и ушел на посадку, благо, здесь все базы рядом - 10-15 км.

На следующий день пришла машина, полная гостей и привезла лётчика - грудь в орденах, растерянный вид и чемодан с подарками. На лице написано - кому сказать спасибо? Говорит - как вы догадались, что мне нужна помощь, да так оперативно? Да, чтоб так точно в цель? Я вот вам, в благодарность привез, ***, сало, портсигар и прочие подарки.

Мы киваем на Рыжика - ему скажи спасибо! Лётчик, думает, что его разыгрывают. И старшина рассказывает длинную версию истории, вы её уже прочитали.

К его чести, на следующий день лётчик вернулся с двумя кг свежей печёнки для Рыжика. Этот лётчик даже думал что кота зовут Радар, но нет - его уже звали Рыжик, переименовывать не стали.


В июне 45-ого часть была расформирована, все отправились по домам. А кота забрал с собой в деревню старшина-белорус, справедливо рассудив что раз кота в Белоруссии подобрали - то и жить ему там после войны. Говорят в деревне, откуда старшина был родом, до сих пор живут потомки этого кота - все огненно-рыжие.

Итак:

"Советские танки в Брюсселе"

Я не знаю где их подожгли...

На Кубани быть может,

Иль за Доном...

Погибли носители русской брони...

Был не долг их век,

Но он славно и яростно прожит!

И уже запылав, жгли, стреляли, давили они...

Немцы их захватили

Огонь вырывался со свистом

Даже к мёртвым машинам

С опаской сползались враги

Там, под люками

Чёрные руки Советских танкистов

Мёртвой хваткой сжимали оторванные рычаги.

Чтобы скрыть свой позор

И провал своего наступленья,

Чтоб забыть, как гремит

Между Волгой и Доном метель

Повезли их в Европу

Показывать для устрашенья

Так Советские танки

И прибыли в старый Брюссель.

Их на площадь поставили

Хрипло смеялись убийцы

А Советские танки стояли угрюмой стеной

И в глубоком безмолвье

Смотрели на башни бельгийцы

И пока не стемнело

Старались пройти стороной

Ночь настала

Уснул грустный город немецкого плена

Груды стали уральской

Мерцали под фландрской луной

Там где шёл Уленшпигель

Шагали захватчики в шлемах

Ночь пугала их всем

Темнотою, луной, тишиной.

Расцвело! Что случилось!?

Нет башен Стахановской сварки!

Всё покрыто цветами

Кровавыми сгустками роз!

И гирлянды тюльпанов

Горят непреклонно и ясно

И роса в лепестках

Словно капли искрящихся слёз...

Это были КВ или славные тридцатьчетвёрки

Но казалось бельгийцам -

Сейчас их броня оживёт!

И над башней поднимется парень

В простой гимнастёрке

И на битву с врагами

Бельгийский народ позовёт.

Там где я прочитал это стихтворение писали, что это было на самом деле.

И второе:

Бронебойным снарядом

Разбитый в упор лобовик

Длинноствольная пушка

Глядит немигающим взглядом

В синеву беспредельного неба.

Ты вспомни на миг!

Как огонь полыхал!

Как патроны рвались и снаряды!

Как руками без кожи

Защёлку искал командир!

Как механик упал

Рычаги обнимая...

А радист из ДТ

Вдоль по тёмному лесу

Пунктир прочертил

Даже мёртвый

Крючёк пулемёта сжимая.

На кострах умирали когда то

Ян Гус и Джорданно Бруно

Богатырскую истину

Смертью своей утвержлали.

Люк открой и взгляни в эту башню...

Там пусто, темно.

Здесь погодки мои

За великую правду

В огне умирали!

к сожалению форум не даёт выложить все картинки.

ссылка 1 ссылка 2

Приношу свои извинения автору, что не могу привести на него ссылку.

Альтернативно!

"МЫШИ!"

Впервые об этой странной истории я услышал в августе 1990 года.

Если бы не моя запутанная генеалогия, небольшое расследование о котором я расскажу ниже, никогда бы не состоялось. Вынужден вкратце пояснить, что в описываемые времена «высокой перестройки» знаменитый Железный занавес хоть и рухнул, но обычному гражданину СССР выехать в капстрану было все еще затруднительно, но мне повезло — я ехал в ФРГ по приглашению от неожиданно отыскавшегося родственника. Родного дяди, который с 1944 года в семье прочно считался погибшим.

Дело в том, что мой прадед купеческого сословия, приехавший в Россию из Брауншвейга лет за десять до Революции и открывший в Петербурге свое дело, ни после начала Первой мировой, ни после бурных событий семнадцатого года вернуться в Германию не захотел или не смог — семейная история об этом умалчивает. Тем более, что тогда он уже был обременен многочисленным семейством — с пятью детишками далеко не убежишь... В 20-х годах прадед был нэпманом средней руки, потом председателем кооператива, к началу 30-х трудился старшим мастером на фабрике «Большевичка», вступил в партию, в тридцать седьмом стал заместителем директора и тихо скончался в своей постели за два месяца до начала войны.

Дед в 1941 году уже миновал тридцатипятилетний рубеж, давно женился и обзавелся двумя сыновьями — моим отцом и дядей соответственно. Женился он тоже на немке, Анне Кальб (из тех самых Кальбов, что до революции держали мануфактуру в Гатчине) — только благодаря бабушке и ее решительности дети остались живы и я получил возможность появиться на свет. 24 июня бабушка забрала мальчишек, села на поезд и уехала из Ленинграда в Псковскую область, к родственникам жившим в Дно. Как чувствовала, что над городом нависла страшная беда. Дед остался в Ленинграде и что с ним произошло потом никто не знает — никаких документов не сохранилось, все соседи по коммунальной квартире умерли в Блокаду, а из четырех его сестер войну пережила только одна, эвакуировалась в Ташкент.

Разумеется, попали под оккупацию. В начале 1944 года шестилетний брат отца заболел тифом и как «фольксдойче» был отправлен в немецкий госпиталь. Как раз тогда началось большое наступление Красной армии по всему фронту, госпиталь спешно эвакуировали и бабушка всю оставшуюся жизнь была твердо убеждена: младший сын погиб, поскольку уцелеть в той мясорубке было почти невозможно — городок Дно снесли почти до основания. В 1945 она благополучно вернулась в Ленинград и вырастила моего отца одна.

И вот, в 1987 году в нашем почтовом ящике старого дома на улице Желябова оказалась удивительная открытка со штампом города Кобленца, ФРГ. Смысл послания можно уложить в одну фразу: «А это, случайно, не вы?..»

Случайно мы.

Дядюшка-то, оказывается, жив - здоров! Его эвакуировали далеко на запад, отдали в детский дом в Кобленце, потом «холодная война», потом в Генсеках оказался либеральнейший Горби и «стало можно». Чем дядя Курт немедля и воспользовался — поднял архивы и начал искать. Благодаря непревзойденной немецкой бюрократии и национальной любви к сохранению, приумножению и систематизации всяческих бумажек, документация за сорок с лишним лет прекрасно сохранилась — орднунг есть орднунг.

С тем я, как представитель молодого поколения разделенного войной семейства, и отправился в гости — глянуть на родственничков. Правда я уже был фольксдойче лишь наполовину: отец женился на чистокровной русской из архангельских поморов.

Мои впечатления от жизни сытых и благополучных «побежденных» образца восемьдесят девятого года здесь будут не к месту. Упоминания достоин лишь один эпизод: поход вместе с дядей Куртом (он напрочь забыл русский язык и в детском доме ему дали новое имя вместо былого «Леонид») в гости — к весьма любопытному старикану, жившему в соседнем доме. Дядя знал, что я учусь на историка и посчитал, что эта встреча может быть для меня интересной.

Уже тогда господину Эвальду Грейму было девяносто четыре года, карьеру он начинал еще при кайзере, отвоевал обе Мировых войны. Классический образчик прусского офицерства старой школы — при своем весьма почтенном возрасте выглядел он величественнее монумента Бисмарку в Берлине. Очень худой, очень седой и очень надменный с виду. На господине Грейме идеально смотрелся бы старый прусский шлем — пикельхаубе. И сабля на перевязи, конечно.

По советским меркам жил старик (один!) в настоящем дворце — двухэтажный частный дом постройки XIX века, тьма-тьмущая «антиквариата», мебель как Эрмитаже — словом, я был потрясен. Чинно попили кофе, Грейм готовил его сам. Вежливо побеседовали о событиях в Союзе. Признаться, этот дедуля меня стеснял — я подсознательно чувствовал, что он является одним из последних осколков некоего иного, совершенно чуждого и не известного мне мира. Даже говорил он с каким-то странным акцентом — немецкий в школе нам преподавали идеально, заостряя внимание в том числе и на диалектах, но похожего выговора я раньше не встречал.

— Значит вы интересуетесь историей? — сказал господин Грейм, когда «официальная часть» закончилась. — Что ж, пойдемте, я покажу вам интересное, молодой человек.

Дядя Курт, уяснив, что его миссия выполнена, засобирался домой и откланялся оставив меня один на один с эти реликтом отдаленного прошлого. Мы поднялись на второй этаж, распахнулась дверь в кабинет. Первое, что я увидел — стол размером с мамонта под темно-синим сукном и с серебряным писчим прибором, а над столом красовался огромный портрет Отто фон Бисмарка в парадной форме.

Щелкнул электрический выключатель, вспыхнули лампы над двумя застекленными стойками — ни дать ни взять, музей. Ордена, ленты, значки. Очень много. Грейм принялся рассказывать — обстоятельно, четко и без ненужных подробностей.

— Я был одним из первых танкистов Германии. Вот, посмотрите на фотографию, — он указал на большой черно-белый снимок в рамке. Группа военных стояла рядом с танком A7V, «подвижным фортом» эпохи Первой мировой. — Девятьсот восемнадцатый год, Мариенфельд. Я — четвертый справа, в форме лейтенанта. Эта машина называлась «Зигфрид», я командовал артиллерийским расчетом. Сейчас кажется, что эти танки уродливы и неуклюжи, да и экипажу приходилось тяжело — очень жарко и шумно, — но тогда мы полагали машину верхом технического совершенства. Взгляните, пожалуйста...

Грейм поднял стеклянную витрину взял с подушечки большой синий с золотом крест и аккуратно передал мне.

— Pour le Mérite, «Синий Макс», — пояснил он. — Я получил его из рук кронпринца после боя при Каши, в лесу Аббе, весной восемнадцатого года. Мы были одни против семи английских машин, подбили одного и повредили три — по тем временам это был уникальный бой, танки против танков. Потом лишь один раз в жизни мне удалось участвовать в столь же уникальном сражении, в самом конце последней войны, в апреле сорок пятого...

Вначале на последнюю фразу не обратил внимания, тем более что господин Грейм, увлекшись рассказом, слегка оттаял и даже предложил мне портвейна — не привычного нам лилового пойла с запахом навоза, а настоящего, португальского. Налил и себе, продолжая вспоминать о делах давно минувших.

Что и говорить, биография у дедушки оказалась весьма примечательная — ни дать, ни взять, ходячий учебник истории ХХ века. Грейм запросто сыпал именами людей с которыми довелось встречаться: Вильгельм I, Гудериан, фон Лееб, Муссолини, Дольфус, Роммель, Аденауэр — политики, военные и даже один император.

Он был в Испании и Польше, его рота входила в Париж, два месяца воевал на Восточном фронте но был ранен. После госпиталя успел отличиться в Африканском корпусе Лиса Пустыни (об этом свидетельствовал «Рыцарский крест»), потом снова Франция и снова Остфронт — на этот раз проходивший уже по предместьям Берлина.

В плен попал к русским, но отпустили быстро — всего через пять месяцев. Через американскую зону оккупации вернулся домой, в Кобленц. В пятидесятых участвовал в создании Бундесвера, ушел в отставку в 1963 году в звании генерал-лейтенанта. Вторую мировую закончил подполковником.

— А сдались в плен где? — бестактно спросил я.

— О, вот как раз после того самого «странного» боя под Куммерсдорфом, — сказал Грейм. — Это в окрестностях Берлина, если вы не знаете. Кстати, после Великой войны начинать все заново пришлось тоже в Куммерсдорфе, в тамошней танковой школе при артиллерийском полигоне Рейхсвера — в автомобильных войсках, когда генерал Гейнц Гудериан еще был начальником штаба...

— Вы дважды сказали «странный», «уникальный», — зацепился я за ключевые слова. — При вашем очень солидном опыте двух войн... Я могу понять историю со сражением против англичан в восемнадцатом — действительно, для тех времен встречный танковый бой был чем-то необычным, — но весной сорок пятого? После того, как вы прошли всю войну?

Грейм скупо улыбнулся углом рта.

— Вы, юноша, не дослушали. Не опережайте события. Если вам действительно интересно, я могу рассказать в подробностях, тогда вы поймете что я подразумевал под словами «странный» бой.

— Конечно! Я не отнимаю ваше время, герр Грейм?

— Оставьте. Я... гм... очень пожилой человек, времени у меня более чем достаточно. Курите если хотите, в баре есть французские папиросы — держу для редких гостей, я бросил лет двадцать назад.

* * *

Рассказ Эвальда Грейма.

...К 20 апреля 1945 даже завзятым оптимистам стало окончательно ясно: всё кончено. Выбор был невелик: или подороже продать свою жизнь, или отходить к западу: натиск русских устремившихся к Берлину с севера и юга и охватывавших столицу огромным кольцом, остановить было невозможно никакими силами. Достаточно упомянуть, что Третья и Четвертая танковые армии русских всего за двое суток прошли больше девяноста пяти километров — они отлично усвоили теорию танкового прорыва и глубокого охвата...

Ладно бы только русские! Постепенно терялось управление войсками оборонявшими Берлин, в штабах царила жуткая неразбериха. Умника, которому пришло в голову провести в начале апреля оргштатную реформу, следовало бы расстрелять перед строем: ни один штабной, начиная от офицеров ОКВ-ОКХ, и заканчивая ротными командирами, не могли толком объяснить, какая из «новых» дивизий является танковой, а какая панцергренадерской.

Количество разнообразных «боевых групп», отдельных рот с собственными наименованиями и прочих непонятных подразделений росло как на дрожжах и учету не поддавалось — что ни день, то новшество. Разумеется, порядка и организованности эта бесконечная сумятица не добавляла, вовсе наоборот — становилось только хуже. Однако, куда уж хуже!

...Я тогда был начальником штаба полка танковой дивизии «Кумрак» входившей в девятую армию группы «Висла». Впрочем, к двадцатым числам апреля что от самой группы армий, что от дивизии мало что осталось. Русские наступали по широкому фронту, прорвав оборонительные рубежи в районе Коттбуса-Шпремберга — часть войск противника рвалась строго на запад, к Торгау, навстречу американской Первой армии, но основная масса танков устремилась на северо-запад: через Фенау на Ютеборг и далее к Потсдаму.

К вечеру 26 апреля положение стало критическим — как бы плохо не было со связью и разведкой, стало ясно: дивизия и части державшие оборону в нашей зоне ответственности оказались в полном окружении. Руководство девятой армии на вызовы не отвечало и полностью потеряло управления над нами, приказы из Берлина были противоречивы и неадекватны сложившейся обстановке. Но одно мы знали точно: с Эльбы для деблокады котла идет группировка созданная в двенадцатой армии генерала Венка.

Наконец, мы получили приказ прорываться на запад. Пускай части были измотаны непрерывными оборонительными боями, пускай не хватало боеприпасов и горючего, но оставаться в котле означало верную смерть.

Часть самоходных орудий пришлось бросить, оставшееся горючее слили в танки — прорыв начался в ночь на 29 апреля и ко второй половине дня дивизия «Кумрак» при поддержке пехоты прорвала слабую оборону не успевшего окопаться противника и создала коридор на Луккенвальде шириной два километра.

Я выходил из окружения вместе с первой ротой нашего полка — в ней осталось всего четыре «Тигра», две «Ягдпантеры», восемь «Пантер» и четыре «Хетцера», не считая небольшого количества вспомогательной техники. Словом, рота больше напоминала изрядно потрепанный взвод. Сразу за нами шел арьергард, обязанный прикрыть отступление.

Чтобы избежать ненужного риска дивизия отступала небольшим группами, обязательно в сопровождении пехоты: нас прикрывали курсанты дрезденской кадетской школы. Точкой встречи был назначен Шперенберг, в двух десятках километрах южнее Берлина — туда русские пока не добрались и Венк шел в том же направлении. В соответствии с поступившим приказом, уцелевшие подразделения нашей дивизии должны были усилить группировку двенадцатой армии.

Нам несказанно везло — это был лесистый район с большим количеством озер. Зная дороги, можно было не рисковать и двигаться ночью. По моим предположениям, к вечеру 30 числа мы оторвались от противника не менее, чем на тридцать километров, русской авиации и штурмовиков заметно не было: они сосредоточились на оставшейся позади линии фронта и оборонительных рубежах. Пока что здесь была территория Германии.

Район Берлина густо населен, поселки встречались через каждые несколько километров. Я отметил, что мирных жителей почти совсем не осталось: большинство эвакуировались на Запад или ушли в столицу, с непостижимой гражданской логикой рассуждая, что в городе будет безопаснее. Пропаганда твердила — Берлин будет обороняться «всеми имеющимися в наличии силами» и сдача города абсолютно невозможна, ни в какой ситуации. Это при том, что столица была значительно разрушена бомбардировками и переполнена беженцами.

Те, кто остались, а так же бойцы фольксштурма, полицейских формирований и вооруженных пожарников поглядывали на танковую колонну мрачно — что мы делаем здесь, когда фронт в совершенно другой стороне?

Я находился не в командирской машине, а в «Тигре» номер 112, как офицер с неплохим опытом выполняя роль командира экипажа — бывает и так, что подполковники садятся на место убитого лейтенанта. Люк отодвинут, я оперся локтями о командирскую башенку. Два танка следуют перед нами, остальные позади. Разведывательный батальон мы вперед не отправляли: за полным его отсутствием, полегли все. Надеялись, что обойдется.

Пейзаж вполне мирный — никаких разрушений или следов пожаров в поселке я не заметил, разве что редкие люди на улицах поголовно вооружены, оконные проемы каменных зданий прикрыты мешками с песком. Настоящих оборонительных сооружений здесь я не заметил, они находятся ближе к городу.

Канонада на востоке и юго-востоке не смолкала ни на минуту. По моим оценкам, артиллерия противника громила укрепрайон Шпреевальд, никаких сомнений. Если так пойдет и дальше, линия фронта пройдет в этих местах уже завтра-послезавтра.

К десяти утра мы миновали Вальдек и вышли на дорогу к Вюнстодорфу. До точки встречи оставалось чуть больше полутора десятка километров. Командир роты капитан Готтов сообщил мне, что есть устойчивая радиосвязь с двигающимися южнее третьей и четвертой ротами, они уже подходят к Шперенбергу с юга. А мы наоборот, минуем озеро Меллензее, затем повернем на...

Стоп.

Ну конечно!

— Готтов? — я вызвал капитана по рации. — Сколько осталось горючего после марша?

— Девятьсот литров резерва — все в канистрах, — немедленно отозвался капитан. — Мизер.

Скверно. Хватит, чтобы наполнить баки двух «Тигров». Боекомплект тоже на исходе — в моем «сто двенадцатом» осталось двадцать четыре снаряда из девяноста двух. Положение.

А выход из него — в двенадцати километрах к западу. Куммерсдорф. Танковая школа, артиллерийский полигон и склады. Если, конечно, Куммерсдорф не разбомбили, хотя полигон находится на очень большой площади. Уничтожить весь комплекс получилось бы только после нескольких больших налетов, а в последние месяцы я не слышал о серьезных разрушениях в Панцершуле. Заезжал туда в январе, после получения предписания о переводе в создаваемую дивизию «Кумрак» — большинство зданий и производства были целехоньки.

— Готтов, направление — Куммерсдорф, — передал я. — Задержимся там на час-полтора.

— Слушаюсь, господин подполковник, — раздалось в наушниках. Голос капитана был радостным. — Я правильно вас понял?..

— Вполне правильно. У нас появилась возможность получить топливо и боеприпасы. Комендант гарнизона не вправе отказать — мы боевая часть.

В соответствии с приказом Ставки боевым частям оборонявшим столицу любые необходимые припасы должны были предоставляться незамедлительно и в полном объеме как гражданской администрацией, так и тыловыми подразделениями. Однако сейчас уже не поймешь, где фронт, а где тыл...

Слева синело озеро, по правую руку тянулся светлый сосновый лес. Грунтовка неожиданно закончилась, появился асфальт побитый траками: танки по этой дороге проходили совсем недавно. Поворот к северо-западу, белый указатель с готическим буквами «Rehagen. 1 Km».

Сразу за этим поселком — деревня Куммерсдорф, а еще в двух километрах, полигон, производственные цеха и небольшой аэродром, спрятавшиеся в лесу. Много лет назад я изучил эти места как свои пять пальцев, каждую тропинку знаю.

Танковая рота, пусть даже в неполном составе, производит очень много шума — танк вообще машина шумная, особенно если на тяжелом «Тигре» установлены катки со стальными ободами. Немудрено, что мы привлекали к себе внимание гражданских и ополченцев на марше после успешного выхода из окружения. Но Куммерсдорф казался абсолютно вымершим — в поселке я не заметил ни единого человека, что не могло не настораживать. Один из домов дымится, на другом — следы обстрела из пулемета.

В чем дело?

— Передать всем экипажам, — сообщил я капитану Готтову — Повышенное внимание, боевая готовность. Что-то здесь не так!

— Слушаюсь.

Я захлопнул люк командирской башенки, предпочитая пользоваться смотровыми приборами: незачем рисковать. Опыт мне подсказывал: такая странная тишина и безлюдье могут свидетельствовать только об одном: местные жители чем-то очень напуганы и вынуждены спрятаться. Причина может быть только одна: внезапное появление противника.

Но откуда, черт побери? Случайно прорвавшаяся часть, возглавляемая сумасшедшим командиром не дождавшимся подкреплений и решившим вдоволь поразбойничать в нашем тылу? Невозможно! Хотя, теперь нет ничего невозможного!

В соответствии с субординацией и не имел права приказывать Андреасу Готтову: капитан хороший командир и рота вверена ему. В настоящий момент подполковник и начальник штаба полка Грейм является его подчиненным, как командир танка. Я отлично знаю что такое дисциплина и вмешиваться в действия Готтова права не имею.

Капитан оcторожничал. Рота из походной колонны быстро перестроилась в боевой порядок полуромбом. Шесть бронемашин с пехотой остались позади, вперед выдвинулись два «Тигра» с тремя «Пантерами», по флангами их прикрывали несколько отставшие самоходки. Следом — второй полуромб, арьергард. Устав, конечно, нарушен, но мы не в том положении чтобы свято следовать его букве..

Готтов, обеспокоившийся ничуть не меньше меня, начал движение на юго-запад, через поле с перелеском, разделявшее деревню и полигон — я перископ я отлично видел белые столбы ограды Панцершуле.

Ничего не происходило. Танки шли медленно, останавливаясь через каждые сто метров, затем снова вперед. Меня очень тревожил ельник за полем, там можно спрятаться и вести обстрел из укрытия.

Полыхнула ослепляющая вспышка. Я на несколько секунд оторвался от окуляра, моргнул, протер глаза. Снова приник к перископу. «Пантера» номер 101 перестала существовать — башня и корпус разворочены, осталось только шасси. Взрыв боезапаса.

В этот же самый момент в ушах раздался очень знакомый тупой звук, словно одной чугунной чушкой ударили по другой. «Тигр» чуть вздрогнул. Ясно, попадание в бортовую броню!

— Заряжай! — заорал я, все еще не видя противника. Спас наводчик — обершутце Швайгер, углядевший противника раньше меня:

— Справа, герр оберст-лейтенант! Справа двадцать, дистанция восемьсот метров! Вторая-третья цели справа сорок, дистанция тысяча!

В наушниках щелкало и потрескивало, не растерявшийся Готтов скороговоркой выдавал экипажам распределение целей. Я увидел несколько силуэтов у края леса на юге: два ИС-2 и один Т-34-85. Слишком их мало, остальные наверняка в засаде! Все-таки прорвались! Дьявольщина! Кроме того мы стоим к ним бортом, попадание снаряда ИС-2 превратит мой танк в мусор!

Размышлять времени не было.

Нам очень повезло: снаряд моего «сто двенадцатого» лег точно в основание башни крайнего справа ИС-2. Танк не загорелся, но башню чуть приподняло и заклинило. Я услышал как гильза со звоном свалилась на пол боевого отделения.

Т-34 чадящим факелом занялся через секунду — ему досталось от прикрывавшей нас «Ягдпантеры», второй ИС одновременно получил пять или шесть попаданий: редко увидишь, как тяжелая башня перышком отлетает в сторону.

Где же остальные? Не может быть, чтобы в район Куммерсдорфа прорвались всего три русских танка!

Я на мгновение оглох: это уже было серьезное попадание, вне всякого сомнения в орудийную маску, по касательной. Наводчик замотал головой и охнул.

— «Рысь-один», «Дракону-четыре», «Дракону-два», — орал в наушниках Готтов. — Разворот сорок градусов право, огонь с ходу! Двенадцать целей! Наводить по ближайшей!

Вот это было уже очень серьезно. Двенадцать русских танков против наших одиннадцати и шести самоходок. В основном тип Т-34-85, только четыре ИС. Но у них преимущество, они наступают от солнца, нашим командирам плохо видно... От подсохшей за недавние теплые дни поднимаются столбы пыли, что еще больше затрудняет обзор.

«Тигр» дернулся, развернулся на одной гусенице — теперь мы обращены к противнику лобовой броней, на нее вся надежда. Новое попадание, передняя бронеплита: в танке пахнет раскаленным железом, но мы до сих пор живы и боеспособны!

Оптика не подводила, да и экипаж у меня был отличный. Я смело мог занести на свой счет еще три танка противника, два уничтоженных и один поврежденный: из люков выскочили трое... нет, четверо, залегли. Со стороны моторного отделения ИС-а валит густой дым.

Капитан Готтов прекрасно владел тактикой: два рассредоточенных по полю полуромба могли вести одновременный кучный огонь и в то же время представляли для наступавших без всякого порядка, чистой импровизацией, русских сложную цель. Наверное они думали взять нас наскоком, наглой и неожиданной атакой, но просчитались — пять уцелевших Т-34 отошли за лесной язык к юго-западу от Куммерсдорфа и скрылись из виду.

Я полагал, что Готтов прикажет их преследовать, но он снова состорожничал. Вместо преследования капитан передал сосредоточенным возле Шпренберга ротам сообщение о прорыве и запросил помощь: всего-ничего, расстояние три-четыре километра! В ответ получил:

«Ведем бой с равноценными силами противника, вскоре ожидаем подхода боевой группы двенадцатой армии. Заняли оборону».

Отлично. Значит ожидать поддержки бессмысленно, пускай в данный момент она особо и не требуется: уцелевшие вражеские танки предпочли отступить. Наши потери — две «Пантеры», тяжело поврежденный «Хетцер» и «Тигр» номер 114 со сбитой гусеницей. Провести ремонт — если действовать очень быстро! — можно за полчаса.

Командир роты так и решил — наши «соседи» помощи не требуют, наоборот, докладывают по рации что бой идет вяло, русские особой настойчивости не проявляют. Готтов выстроил танки широким клином, обратив его острие на угрожаемое направление, приказал смотреть в шесть глаз. Отправил четыре пехотных взвода в ближнюю разведку: проверить наличие неприятеля непосредственно на полигоне Куммерсдорф и южнее, по направлению к Шпренбергу. Снаряды и топливо нам требовались отчаянно!

Трак «Тигра» поменяли быстрее, чем ожидалось, одновременно вернулись разведчики. Ничего подозрительного, скорее всего мы действительно имели дело с вырвавшейся далеко вперед небольшой группой русских танков, командир которой плохо понимал обстановку и решил погеройствовать. Результаты его геройства налицо: большая часть техники уныло догорает на равнине в полукилометре от нас.

Очень надеюсь, что командование отдаст его под трибунал — такое безрассудство даже для русских — не спорю, очень смелого и находчивого противника! — весьма необычно и предосудительно. Или может быть недавние победы вскружили голову?

«Хетцер» бросили на поле: полностью разбиты катки слева по борту. Экипаж пересадили на бронеавтомобили — если повезет, в для них Куммерсдорфе отыщется подходящая машина, мы ее попросту реквизируем большевистским методом. Я точно знал, что в Панцершуле должны находиться несколько исправных танков или самоходок — так было всегда.

Осторожность помноженная на осторожность: пехотинцы шли впереди вдоль дороги, осматривались и только затем радировали командиру роты: можно продвинуться вперед еще на полкилометра. Наконец, мы оказались среди прекрасно знакомых мне ангаров, двухэтажных кирпичных казарм и беленьких зданий администрации.

Ни души. Ни единого человека. Под навесом у плаца действительно стоят несколько танков: совершенно новый Panzer-IV без окраски в камуфляж, две старых французских модели, две танкетки Penault-UE, два трофейных Т-34...

Но почему нет людей? Куда все подевались? Полигон эвакуирован?

Впрочем, это неважно. Главное сейчас — пополнить запасы.

Оборона населенного пункта была занята в соответствии с уставом: номинально куммерсдорфский полигон таковым пунктом несомненно являлся — жилые и технические постройки в наличии. Танки между зданиями, пехотинцы на верхних этажах и крышах, дозоры в лесу. Нам требовался минимум час.

Я был прав: в покинутом военном городке отыскалось все необходимое. Непосредственно полигон с совершенно секретными объектами и цехами находился дальше, километра за два на юг, но здесь имелись цистерны с горючим (а это самое важное!), запечатанный склад провианта (я, как старший по званию, принял на себя ответственность и приказал сбить пломбы с дверей — все экипажи были теперь были обеспечены пайком минимум на три дня) и некоторый запас снарядов к 88-мм танковым орудиям (полагаю, большую часть вывезли для нужд фронта еще зимой и в начале весны).

— Такое удивительное спокойствие грозит только одним: колоссальным беспокойством потом, — капитан Готтов подошел ко мне. — Согласитесь, господин подполковник, Куммерсдорф должны были защищать до последнего, а тут я увидел только одну голодную кошку. В штабе телефон постоянно звонит...

— Не обязательно, — я пожал плечами. — Секретные образцы вывезли или уничтожили, а персонал больше пригодится при обороне Берлина. Не взорвали склады? Тоже есть объяснение: очень спешили. Да и кому теперь нужен наш бензин или шоколад? Русские используют солярку и ***.

— Все равно, странно, — поежился командир роты. — Очень скверная тишина. Как чума всех выкосила... Знаете, в штабном здании я нашел недопитую бутылку коньяка и окурки. Окурки недавние. Наши были здесь еще сегодня ночью, да и запах табака еще не выветрился.

— Значит, эвакуировались утром. Капитан, вы проверили, «Четверки» исправны?

— Так точно, господин оберст-лейтенант! Экипаж «Хетцера» уже принял машину. Эх, будь у нас побольше танкистов, могли бы и все забрать... Не гренадеров ведь на них сажать? Они, самое большее, могут водить легковой BMW.

— Что есть, то есть, — кивнул я. — Быстрее, капитан. Поторопимся. Не забудьте, часть танков русских отступили и никто не знает, прорвались за ними другие или нет.

— Я постоянно слежу за радиообменом третьей и четвертой роты. На их участке затишье, господин оберст-лейтенант. Видимо, это действительно был случайный прорыв отдельной части — заблудившейся или ведущей разведку боем.

— Разведка боем на таком расстоянии от линии фронта? — я вздернул брови. — Гауптманн, как вы себе это представляете?

— Извините, господин оберст-лейтенант. Но фронт сейчас везде.

— Согласен, — кивнул я. — Готтов, поторопитесь время очень коротко!

— Слушаюсь!

У нас было два варианта движения к Шпренбергу: или выйти на открытую автодорогу, или же сделать крюк — по аэродрому Куммерсдорфа на юге, а затем — на восток по лесным грунтовкам. Густой столетний сосняк гарантировал, что русские танки здесь точно не пройдут, танку нужна открытая равнина, а не лес.

Кроме того, противник наверняка знаком с местностью значительно хуже меня, только по картам. На древних броневиках Веймарских времен я исколесил этот лес вдоль и поперек.

Капитан Готтов согласился — незачем рисковать, давайте попробуем. Но вы сами понимаете, герр оберст-лейтенант, это опасно.

— Понимаю. На лесной дороге достаточно уничтожить первую машину, и танк замыкающий колонну, после чего мы окажемся в ловушке... Но в такой сосновой роще ИС-ы застрянут. Кроме того, заметили, во время недавнего боя мы не видели пехотинцев врага?

— Рискнем, — согласился капитан. — Команда «по машинам» будет отдана через десять минут. Впереди пойдет «Тигр» с самым опытным экипажем, за ним второй, потом командирская машина, далее обычный маршевый порядок. В случае вражеской атаки «Тигр» сможет продержаться дольше и прикрыть возможный отход остальных.

— Отход? — усмехнулся я. — Куда? Ну что ж, вы командир. Мой танк пойдет первым.

— Я не вправе рисковать жизнью начальника штаба полка. Вы будете нужны после соединения с основными силами и группой Венка.

— Идите к дьяволу, — сказал я. — Танк для меня — родной дом с 1918 года. Вы, вроде бы, родились на год позже?

— Есть идти к дьяволу, господин оберст-лейтенант!

Так и получилось. Из покинутого Куммерсдорфа мы выдвинулись походной колонной с обязательной пешей разведкой впереди. Главный танковый полигон страны на то был и танковым, чтобы обеспечить учебным машинам свободный путь к стрельбищам или полям для отработки тактических маневров: дорога прямая, достаточно широкая, а прежде всего — сосновый лес без подлеска отлично просматривается во всех направлениях. Спрятать танк или самоходку невозможно, да и не пройдут они здесь — даже тяжелый «Тигр» не способен своротить дерево в два охвата!

Люк командирской башенки я не закрывал, предпочитал смотреть на мир собственными глазами. Танк шел плавно, легкое покачивание напоминало лодку, привязанную у речной пристани.

Показался просвет — это место я тоже узнал. Аэродром, две параллельные взлетные полосы, белый домик администрации. Видны следы разрушений — ангары в дальней части летного поля уничтожены, несколько разбитых транспортников Ю-52. Бомбили союзники. Больше никаких самолетов, пусто и тихо. Теперь нам следует взять левее, там должна быть дорога к озеру Хеегзее, а за ним — ожидаемый Шпренберг.

— Разведка сообщает о движении, — возник в наушниках голос капитана. — Бронетехника! Что? Повторите? Не понимаю! — он говорил это кому-то другому. — Что значит «никогда не видели?» Силуэт? Что? Еще раз!..

И тут рация командира роты замолчала, а по моему танку застучали осколки металла.

Следовавшая за нами машина вспыхнула как фейерверк, ярко-оранжевым пламенем — столб огня поднялся на несколько метров в высоту. Один из «Хетцеров» резко остановился, будто споткнулся: я видел, что в его лобовой броне рядом с орудийной маской образовалось огромное черное отверстие из которого повалил густой угольный дым. Такой эффект получается только при прямом попадании из орудия тяжелой самоходки вроде русского монстра ИСУ-152 с небольшого расстояния!

Капитан Готтов опомнился спустя несколько мгновений:

— Рассредоточиться! — рыкнуло в наушниках. — Цели впереди, лево десять! Противник применил новый танк!

Я прильнул к блоку визуального наблюдения командирского купола. Различил силуэт целей.

Господи боже, что же оно такое?

Находившиеся за двумя гигантскими чудовищами Т-34 были вполне узнаваемы — это те самые танки, с которыми мы схватились на подходе к Куммерсдорфу, те же номера на башнях. А вот стоявшие на краю летного поля великаны были мне совершенно незнакомы. Тот, что стоял ближе, на расстоянии чуть больше четырехсот метров, был окрашен в желто-оливковый цвет, второй оказался посветлее — серо-зеленый с деформирующим камуфляжем: бледно-изумрудные и красноватые полосы. Никаких национальных символов или тактических значков на броне. Странно: такой камуфляж и оливковая грунтовка используются Вермахтом, все танки русских стандартно-зеленые!

— Заряжай... — только и выдохнул я. — Наведение по ближайшей цели!

С расстояния в полкилометра «Тигр» гарантированно уничтожал любой танк противника. Понимаете, любой: от неуклюжих американских моделей, до тяжелых русских ИС-ов. Мы влепили бронебойный снаряд с вольфрамовым сердечником точно в лобовую броню корпуса «оливкового» великана, но ничего не произошло. Наоборот, он выпустил облако голубоватого выхлопа, выехал на полосу аэродрома (немыслимо, танк столь огромного размера двигался более чем уверенно!), начав разворачивать башню в нашу сторону...

Второй, «камуфляжный», остался на месте и открыл огонь. «Пантера» с бортовым номером 101 остановившаяся левее и впереди нас задымила, прямое попадание в двигатель.

— «Дракон-четыре», сосредоточить огонь на средних танках второй линии! — Готтов отдал приказ самоходкам. — «Дракон-два», атаковать тяжелые танки! По гусеницам, в стык башни и корпуса!

Атаковать? По моим оценкам длина корпуса обоих чудищ составляла метров десять, колоссальная башня с мощнейшим орудием — три-четыре метра. Танк очень высокий: так же до четырех метров. Рядом с главным стволом второе орудие, значительно меньшее: по моему мнению 75 миллиметров. Настоящая движущаяся крепость, поражающая своими размерами!

Рота несла чудовищные потери: «Четверку» которую мы нашли в военном городке разметало на части, из четырех «Тигров» через десять минут после начала боя были уничтожены два, две трети «Пантер» или подбиты, или серьезно повреждены. Не смотря на плотный огонь и множественные попадания гиганты продолжали вести бой, ни один из них не лишился хода: они встали рядышком на летном поле и уверенно расстреливали наши машины, не способные оказать адекватного сопротивления

— Отходим, отходим! — орал в рацию капитан. — Не подставляйте им борта!

Одну из «Ягдпантер» подбросило и завалило набок: два одновременных попадания, детонация боезапаса.

Мой механик водитель поступил грамотно: «Тигр» сдал назад, мы оставались развернутыми лобовой броней в сторону противника. Но чтобы выйти на дорогу, ведущую обратно к военному городку или грунтовку ведущую в сторону Шпренберга так или иначе придется разворачиваться! Наше спасение только в скорости или удачном маневрировании — пока танк прикрывают остовы разбитых машин!

Замолчала рация командира роты — в дыму и пыли я не видел, что произошло с его «Тигром». Сейчас — каждый сам за себя, кто успеет унести ноги, тот и выиграл этот невероятный бой! Попробуем прорваться!

Ничего не вышло. Танк содрогнулся, я ударился лбом о внутреннее кольцо командирской башенки. Рассек надбровье, лицо залила кровь. «Тигр» начал крутиться вокруг своей оси на одной гусенице, завоняло дымом, двигатель издавал скрежещуще-стенающий звук вместо привычного невозмутимого урчания. Посыпались искры.

Все ясно, повреждены моторное отделение и ходовая. Будем медлить — сгорим!

— Экипажу покинуть машину! — взревел я. Щелкнул замочком люка, выдвинул его в сторону, высунулся. Точно, двигатель горит! — Быстрее, быстрее!

Выскочил, спрыгнул с борта на траву, проследил за тем, как остальные покинули машину — слава Богу, все живы!

— Ложись! К лесу! Ползком!

Окружающий пейзаж удручал. Первая рота была полностью уничтожена — кругом горящие танки и самоходки, от некоторых остались лишь обломки. Только человек с богатым воображением сможет понять, что перед ним остов «Пантеры» или «Хетцера». Полосы дыма, запах гари и раскаленного металла, рев пламени.

— Поздно, герр оберст-лейтенант, — Швайгер, наводчик, потянул меня за рукав. — Русские...

В десяти метрах от нас стояли с десяток пехотинцев, вооруженных автоматами. Выгоревшая буро-зеленая форма, перепачканные глиной шинели, мягкие защитные погоны. За ними другие, подальше. На краю аэродрома — шесть или семь танков ИС-2 и грузовики.

Ну что ж...

Я выпрямился и поднял руки. Швайгер сделал то же самое.

Подошли два офицера, один в звании майора, седой и со шрамом на лице. На погонах знаки различия танкиста. Второй совсем молодой, в круглых очках. Солдаты остались позади, но оружие не опустили.

— Майор Седов, — откозырял русский майор. По-немецки он говорил сносно, акцент напоминал чешский. — Господин подполковник, сдайте оружие.

Я вынул пистолет из кобуры и отдал его очкастому. Лейтенант выглядел и смущенным, и заинтересованным одновременно. Вероятно, недавно на фронте. Лейтенант дал мне свой носовой платок — утереть кровь с лица.

— Ваше имя, звание?

Я назвался. Майор был сух, но вежлив. Сообщил, что мы взяты в плен одной из частей третьей гвардейской танковой армии Первого Украинского фронта. Вскоре нас отправят в тыл.

— Кстати, господин подполковник, — сказал вдруг Седов. — Прошлой ночью Адольф *** покончил с собой, об этом объявило берлинское радио...

Тогда я счел, что это ложь и пропаганда.

Нас усадили на травку под соснами, других пленных приводили на этот же охраняемый автоматчиками участок. Из всей роты уцелели тридцать два человека: те, кто успел выбраться из разбитых танков и некоторые пехотинцы. Капитан Готтов сгорел в своем «Тигре» вместе со всем экипажем.

На летном поле по-прежнему стояли два танка-гиганта, вокруг них суетились русские — подъехали несколько «Виллисов» с офицерами. Накормили галетами и тушенкой, для офицеров выдали две фляжки с водкой — распорядился майор Седов. Мы пустили ее по кругу, не различая, кто здесь офицер, а кто солдат — для каждого будущее выглядело неопределенным и грозным.

Через пять часов на грузовом «Студебеккере» нас отправили в лагерь для военнопленных в Шёнвальде.

Всё было кончено. Война для меня завершилась. Завершилась удивительным и неравным боем, в котором мне удалось выжить.

* * *

— Вам было интересно? — спросил господин Грейм.

— Конечно. Очень необычная история! Чтобы два танка уничтожили целую роту в которую входили тяжелые «Тигры» и...

— Догадываетесь, что именно произошло? — перебил старик.

— Ну... Не совсем.

— Вот справочник по бронетехнике, — Грейм открыл книжный шкаф, вытащил тяжелый том в суперобложке, положил на стол и, пролистав, открыл на одной из последних страниц. Постучал пальцем по фотографии. — Видите? Они самые, супертяжелые... Я слушал, будто оба танка сохранились и были вывезены в Россию. Точно сказать не могу.

Мы разговаривали до позднего вечера — бывший подполковник Вермахта и генерал-лейтенант Бундесвера рассказывал, предъявлял пухлые фотоальбомы («Вот видите, это я. А это рейхсмаршал Геринг»), вспоминал. Походе в глубокой старости ему остро не хватало общения, но писать мемуары он не решался или не хотел. У него появилась возможность выговориться, особенно перед представителем той страны, против которой он воевал и к солдатам которой относился с глубоким уважением.

Я навсегда запомнил его фразу: «Поймите, вместе немцы и русские смогли бы завоевать весь мир. Соединившись вместе наш порядок и ваша стойкость произвели бы эффект больший, чем все атомные бомбы вместе взятые... Будь прокляты политики».

Потом я узнал от дяди Курта, что Эвальд Грейм умер через день после подписания Беловежского сговора, 10 декабря 1991 года. Старый танкист пережил СССР на одни сутки, а Третий Рейх — на сорок шесть с половиной лет.

* * *

Пятнадцать лет спустя, в мае 2005 года, эта история получила весьма неожиданное продолжение.

В мае я оказался в командировке в Москве, по издательским делам, быстро решил все деловые вопросы и наконец-то собрался посетить музей бронетехники в Кубинке, где никогда не был прежде.

Сел на электричку с Белорусского вокзала, сожалея, что праздник 9 мая уже прошел, а сегодня уже 15 число, со станции за сто рублей таксист добросил меня прямо до ворот музея, оставил свою визитку («Набери номер сотового, когда все посмотришь, я за тобой заеду»), купил билет и отправился в Танковый Рай.

Ясно, что ангар с германской бронетехникой я оставил на сладкое — сначала обошел другие экспозиции. Помня старую историю в Кобленце я быстрым шагом прошел в дальнюю часть ангара, обогнул мортиру «Карлгерат» и остановился перед двумя мастодонтами, стоящими рядышком.

Они. Один оливковый, второй с изумрудно-красноватыми полосами.

— ...Любопытные модели, да, — я вздрогнул, услышав голос. Мне казалось, что кроме меня в музее совсем никого нет. — Вы просто один из любопытных или приехали сюда нарочно, посмотреть что-нибудь особенное?

Рядом с «оливковым» стоял невысокий дедуля в очках. Сразу видно, он происходил из почти вымершей породы старичков в беретиках и старых, но тщательно сохраняемых темных костюмах, тех самых старичков, которые умеют вкусно рассказывать истории былых времен при этом не навязываясь и не поучая.

Архаичный синий беретик был в наличии, равно как и седая острая бородка вполне подошедшая бы академику из фильмов сталинско-хрущевских времен. На пиджаке скоромная орденская планка, всего пять наград.

Старик посмотрел на меня выжидающе: ждал, что отвечу.

— Вот эти, — я похлопал по изрытой отметинами лобовой броне «оливкового», — и интересуют. Просто я знал человека, видевшего их в настоящем бою, весной сорок пятого года. Сейчас он уже умер.

— Простите, молодой человек, а как... Впрочем, так разговаривать невежливо. Надо представиться. Буркин, Юлий Константинович. Я из Ярославля, приехал сюда на автомобиле — оставил его перед входом в музей. Я всегда приезжаю в Кубинку в мае, каждый год с тех пор, как экспозицию открыли для свободного посещения.

— Андрей, — я неловко кивнул. Протянул руку. — А я тут вообще впервые, но охотился только за «Мышами».

— Вы меня очень заинтересовали фразой о человеке, который видел эти машины в бою. Тем более, что такой бой был только один, — Буркин провел пальцами по глубокому конусообразному отверстию в броне «оливкового». — Значит, вы должны знать, когда именно это произошло.

— Тридцатого апреля сорок пятого года, на аэродроме Куммерсдорфа, — твердо ответил я. — Под Берлином.

— Изумительно! Кто вам рассказал? Как его фамилия? Седов? Голованов? Равикович? Кто-то из офицеров?

— Нет, Юлий Константинович. Его звали Эвальд Грейм, подполковник немецких танковых войск, начальник штаба танкового полка дивизии «Кумрак» пробивавшейся в эти дни из окружения.

— Грейм? Вы с ним разговаривали? Когда?

— Разговаривал, как с вами сейчас. Полтора десятилетия назад, он уже умер.

— Не может быть! Скажите, он не упоминал о своем пленении?

— Упоминал, — меня осенило. Догадка спорная, но возраст Буркина вполне подходит! — Вы... Да, очки... Вы, часом, не давали ему платок, вытереть кровь?

— Все правильно, — покачал головой Юлий Константинович. — Бывает же, а? Судьба. И снова виновником нежданной встречи является вот эта штуковина! — он ткнул кулаком в броню танка-великана. — Я материалист, ничуть не верю в эзотерику, но странные вещи всегда рождают странные события и странные встречи!

Предложил неожиданно:

— Хотите забраться внутрь?

— Но как? — Озадачился я. — Да и нельзя, музей все-таки!

— Если не боитесь испачкаться — давайте за мной. Открытый эвакуационный люк прямо под носовой частью. И не бойтесь, это мой танк.

— Ваш?

— Да, мой. Поскольку именно майор Седов и ваш покорнейший слуга тогда повоевали на этой «Мышке». Штатный экипаж шесть человек, но мы обошлись пятью. На этот год живым остался только я — в сорок пятом мне было девятнадцать лет.

Подмигнул, спросил хулиганским шепотом:

— Ну что, полезли? Не боитесь? За смелость обещаю подробный рассказ о происшедшем.

— Давайте!

* * *

Разгадка секрета «двух монстров Куммерсдорфа» оказалась весьма прозаичной, но от этого ничуть не лишенной грозной красоты большой войны.

Выходя из окружения Эвальд Грейм не подозревал, что обречен — 30 апреля Красная армия уже прорвалась к Луккенвальде, направлением главного удара оставался Потсдам, но советскому командованию было известно, что дивизия «Кумрак» прорвалась на запад отбросив третий стрелковый корпус 28-й армии и создав коридор на Шперенберг. Возникла угроза соединения вышедших из окружения частей с группой генерала Венка.

Командованием были немедленно брошены в бой четыре свежих танковых и моторизованных бригады, передовые части которых достигли спешно эвакуированного Куммерсдорфа ранним утром 30 апреля. Полигон был захвачен без боя, но к девяти утра советские танковые роты были переброшены южнее, к «точке встречи» частей дивизии «Кумрак».

Именно поэтому капитан Готтов и подполковник Грейм увидели брошенную деревню — через нее прошли советские танки, встретив лишь очень слабое сопротивление.

Две роты оставили держать оборону южнее Куммерсдорфа, с ними и встретились танки Грейма на поле между поселком и полигоном.

— Потери были кошмарные, — размеренно повествовал Юлий Константинович. — Сами понимаете, ближний танковый бой с тяжелыми немецкими танками не сулит ничего хорошего. А каково было мне — корреспонденту фронтовой газеты?

— То есть?

— То и есть, Андрей! Из-за латентного туберкулеза я пробился на фронт с колоссальными усилиями! Причем я не строевик, дозволили работать только по политическо-пропагандистской части! Вы не представляете, как это было обидно — все сверстники воюют, а ты?.. В апреле я был приписан к газете фронта «Советский воин», рисковал как мог. Вот и оказался в Куммерсдорфе с передовыми частями. Причем именно со своими танкистами...

— Что значит «своими»?

— Если вы полный месяц воюете с одними и теми же людьми, хотя могли бы отсиживаться в тылу и строчить выдуманные статейки, разве можно назвать их «чужими»?

— Извините.

— Ничего, ничего. Просто сейчас мало кто понимает, наш настрой и наше желание победить. Были, конечно, завзятые «тыловики», но Бог им судья. В девятнадцать лет и на великой войне нормальный человек рвется в бой.

Итак, полигон был занят без потерь и без боя. Рота майора Седова первой вышла к ангарам около куммерсдорфского завода, рядом с которыми стояли два громадных невиданных танка. Наученный прежним горьким опытом Седов сначала приказал обследовать машины саперам — точно, обе были заминированы. Заряды быстро обезвредили, немцы не проявили своего обычного хитроумия: машины минировались наспех.

Утром обстановка была спокойной, части фронта отсекали прорывавшихся с востока немцев и наносили контрудар группе Венка, по сообщениям разведки остатки дивизии «Кумрак» собирались южнее, у Шперенберга. Седов допустил один недосмотр: Куммерсдорф слишком большой, а контролировать всю территорию малыми силами было невозможно — подкрепления еще не подошли.

Незадолго до полудня пришло сообщение о танковой группе противника, наступавшей с востока. Бой на открытом пространстве повлек огромные потери, уцелевшие танки отступили. Прорыв надо было остановить любым способом. Любым.

Тогда-то командиру части и пришла в голову идея использовать захваченные сверхтяжелые танки — многие советские танкисты были знакомы с вражеской бронетехникой, в Красной армии использовались и самоходки, и «Тигры» с «Пантерами». Главное преимущество трофеев — в простоте использования и управления.

Оба танка были рабочими — отлаженные двигатели, полный боезапас. Майор Седов стал командиром «оливкового», своего начштаба посадил на «камуфляжный». Немцев перехватили на аэродроме и полностью уничтожили при поддержке Т-34.

ИС-ы седьмого полка и пехота подошли когда загорелся последний «Тигр».

— ...Орудия «Маусов» и их броня позволили нам противостоять очень сильному врагу, — когда мы, перепачканные в ржавчине и пыли, вылезли из гигантского танка наружу, Юлий Константинович указал на орудие. — Я тогда поработал за механика-водителя, ничего сложного. Но все равно было очень страшно. «Тигр» — жуткий противник... А вот пистолет подполковника Грейма я в трофейную комиссию не сдал. Оставил себе, как первый собственный трофей. Храню до сих пор — дома. Только об этом никто не знает. Тс-с! Никому не говорите, а то меня засудят за «незаконное хранение»!

— Грандиозно, — выдохнул я. — Теперь я понимаю, это и впрямь «ваш танк».

— Вечереет, давайте возвращаться. Я могу подбросить вас на машине до Москвы, а потом поеду домой, в Ярославль. Вы очень меня порадовали, Андрей. Никак не думал, что эта старая история вернется так неожиданно, через совершенно незнакомого мне человека!

* * *

Расстались мы около МКАД — Юлий Константинович на своей старой «семерке» отбыл в родной город, я добрался на маршрутке до метро, забрал вещи из гостиницы и спустя два часа поездом уехал в Петербург.

Буркин до сих пор жив, ему восемьдесят два года, старик по прежнему работает художником в академическом театре драмы Ярославля. Встречаемся мы каждый год, в мае, в Кубинке.

В Германии я был минувшим летом. Дядя отвел меня на кладбище, где похоронен подполковник Грейм. На его могиле — плита серого гранита, имя, годы жизни и контурное изображение ордена Pour le Mérite.

Оба танка Panzerkampfwagen VIII «Maus», «оливковый» и «камуфляжный» как и прежде находятся в музее бронетехники. Два памятника истории Второй мировой войны.

Истории, о которой мы знаем слишком мало.

Одна история из записок партизана.

Отряд был необычный: он, действительно, состоял преимущественно из научных работников исследовательского института при заводе Главмаргарина в Краснодаре (технари!), а также из инженеров самого завода. Только около 20% участников не имели высшего образования — но это были или высококвалифицированные рабочие, или мастера (в то сравнительно бедное дипломами время они были поистине интеллектуальной элитой!). […]

Несколько дней после захвата немцами Краснодара партизаны «отдыхали» — обустраивали лагерь в труднодоступном районе гор. А потом начали.

Минировали комплексно. То есть, не ограничивались одной чудовищных размеров миной для основного эшелона, но, зная, что к месту крушения прибудут два вспомогательных поезда с двух сторон, закладывали еще две вспомогательные мины чуть поодаль. Зная также, что к месту диверсии из ближайших занятых немцами населенных пунктов на подмогу выедут грузовики с гитлеровцами, на всех прилегающих дорогах устанавливали фугасы; минировали также и обходные пути (один из научных работников обладал невероятным чутьем: он закладывал мины не на «очевидном» месте типа тропинки, а где–нибудь в стороне, под кустиком; когда же над ним начинали подтрунивать, объяснял, что это единственное место, которое может выбрать немецкий снайпер, — и точно: на следующий день под этим кустиком находили обрывки тряпок и обломки снайперской винтовки). Словом, при комплексном минировании в течение часа после первого взрыва срабатывали и все остальные заряды…

Немцам партизан ликвидировать не удавалось — за все время существования отряда только трое партизан погибли в бою (из них двое пожертвовали собой добровольно, подорвав гранатами недоснаряженный фугас), двое были казнены (полицаи расстарались) и двое — тяжело ранены. Зато немцам удавалось партизан утомить — своим, по выражению партизан, «квадратным мышлением». К примеру, партизаны скрытно подбираются к линии дзотов (древесно–земляные огневые точки — укрыты сверху бревнами, как правило, в три наката), сооруженных немцами в тщетной надежде защититься от отряда Бати. Кто–нибудь из ученых со снайперской винтовкой терпеливо пропускает рядовых — ждет, когда покажется офицерская каска. Появилась: выстрел — офицер падает. Второй ученый изготавливает свою винтовку. К упавшему офицеру бросаются двое рядовых (всегда двое!) — и успокаиваются рядом. Потом — еще двое… Тут из разных дзотов одновременно выскакивают минометчики с ротными минометами и бросаются в тыл своих дзотов, чтобы оттуда с более удобной позиции накрыть партизан минами, но так как там еще ночью партизаны не забыли установить свои мины, то и минометчики, и их минометы как–то все разом взлетают на воздух. И так далее…

Ужас для добровольных сапожников был в том, что на следующий день все повторялось в точности: офицер, двое, еще двое, выбегают минометчики… И на третий день то же самое… И на четвертый…

Выполняю ранее данное обещание и выкладываю обзор по книге «НЕМЕЦКИЙ СНАЙПЕР НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ 1942-1945»

И так в этот раз исповедаться решил Йозеф Оллерберг, который воевал снайпером.

P.s. Продолжение будет опубликовано по мере написания.

p.s.s. Спасибо моему взводному «gerr_Kardi» за предоставленную книгу.

Издательство: Экспринт                        

Серия: Бронетанковый фонд

Автор(ы): И. Павлов, М. Павлов

Название: Сверхтяжелый танк Маус

Язык: русский

Год издания: 2004

Количество страниц: 54

ISBN: 5-94038-050-6

Формат: pdf (300 dpi) 1912x2811

Размер: 44.1 mb

От издателя

Иллюстрированное издание посвящено истории создания немецкого сверхтяжелого танка "Маус", имевшего ряд особенностей, не встречавшихся ранее в конструкции других танков. В книге приведено описание конструкции танка, корпуса, ходовой части, элементов силовой установки, дана сравнительная оценка двигателя и его систем, электрической и механической частей трансмиссии. Вниманию читателей предлагается также краткий обзор основных этапов разработки тяжелых немецких танков, начиная с 1916 года. При подготовке издания были использованы архивные материалы Технической Комиссии Министерства Транспортного Машиностроения СССР, отчеты по исследованию конструкции танка "Маус", выполненные специалистами НИИБТ полигона ГБТУ КА и материалы из зарубежных изданий.

Издание рассчитано на широкий круг читателей, интересующихся историей бронетанковой техники времен Второй мировой войны.  

                             ссылка на скачивание   http://megashare.by/...php?id=DF400751

Вот еще бумажная модель Мауса  : http://megashare.by/...php?id=66680891

Андрей Владимирович - кадровый офицер, подполковник. Служил боевым водолазом, разведчиком. Воевал в Приднестровье и Чечне.

Как нетрудно догадаться, пишет он про себя и свою службу, про боевых друзей, подчиненных и командиров. Несмотря на довольно своеобразное понимание правил пунктуации и правописания, пишет - дай бог каждому. Получается интересно, правдиво и до колик смешно. Почти все его рассказы, очерки и повести написаны в лучших традициях армейского юмора, так что эстетствующих литературных критиков просьба не беспокоиться - ничего кроме отравления выделениями собственного мозга вы там не найдете. Людям же попроще, особенно из числа отслуживших, просьба запастись салфетками и успокоительным: ржать придется долго и практически над каждым абзацем - настолько все круто замешено.

Страничка Загорцева на АртОфВор:

http://artofwar.ru/z...indexdate.shtml

Рассказ "Рапорт":

http://artofwar.ru/z...text_0810.shtml

Рассказ "НИТ и показуха":

http://artofwar.ru/z...text_0580.shtml

Рассказ "Клуб веселых":

http://artofwar.ru/z...text_0410.shtml

Рассказ "Пропажа":

http://artofwar.ru/z...text_0400.shtml

Рассказ "Ответный визит":

http://artofwar.ru/z...text_0100.shtml

Очень длинный рассказ или очень короткая повесть "Особая группа", части 1, 2, 3, 4 и, соответственно, 5:

http://artofwar.ru/z...text_0690.shtml

http://artofwar.ru/z...text_0700.shtml

http://artofwar.ru/z...text_0710.shtml

http://artofwar.ru/z...text_0720.shtml

http://artofwar.ru/z...text_0730.shtml

"Особая группа" особо рекомендуется к прочтению. Лично меня после нее отпаивали валерьянкой. Рекомендуется заранее запастись хотя бы ведром с этим ценным препаратом, чтобы время от времени совать в него голову.

Краткий отрывок из "Особой группы" для ознакомления:  

"Прапора скинули удачно, и он, приземлившись возле "колдуна"( указатель силы и направления ветра), открыл прыжковый день. Спортгруппа быстренько построилась, проверилась и вальяжно зашагала к борту. Сзади степенной походкой шествовал командир бригады. Прыжки начались. Спортсмены покинули борт быстро и, приземлившись, плотно группой на дальнем конце площадки быстренько скинули свои купола прибежавшей группе обеспечения десантирования, построились в боевой порядок и начали поиск груза. Только одинокий парашютист в воздухе мотался в потоках и неуклонно снижался в направлении небольшой дубовой рощицы.

   Зам по воздушно-десантной заорал в мегафон:

  -Аааа, олень, *** ноги вместе забирай вправо, скотина...

   Потом прильнул к окулярам ТЗК и, распознав командира бригады, болтающегося в стропах добавил :

  - Ааа, товарищ полковник, это вы!!! Хорошо идете, как по учебнику!!!

  Товарищ полковник, как по учебнику, приземлился в кусты возле дубовой рощицы, откуда недавно убежал лейтенант-финансист.

  - Аааа, да кто это тут уже успел нагадить, что за ***, ааа, мой новый прыжковый шлееемм, аа, бушлааат, скоты, уроды,- долетал до нас голос командира бригады.

   Лейтенант испуганно опустил голову и попросил шёпотом его не выдавать.

  - Не ссы, мы - фашисты, своих на войне добиваем - ответил ему Пиотровский,- сейчас пойду, доложу комбригу, что ты ему еще в запаску нассал!

  -Нассать в запаску это моветон,- подтвердил флегматичный Аллилуев. Странный он, этот доктор, облегчить мочевой пузырь в запасной купол - это признак дурного тона, а если нагадить в основной купол- это признак хорошего воспитания и изысканных манер ?

  -Ой, быстрее бы на прыжок,- засуетился лейтенант.

   Теперь настала и наша очередь. Повторный осмотр, хлопанье ВДСника по парашюту, команда : "Направо, на борт шагом марш".

   Уже на борту вертолёта финансита продолжали подкалывать.

   -Начфиненок, ты все дела сделал, а то ты как самый легкий крайним выходишь, так неохота под тобой оказаться,- спросили Артемьевы лейтенанта.

  - Я не брал,- невпопад ответил финансист, и его залихорадило...

  После пары заходов противно загундосил ревун и десантирование началось.

  Ромашкин как продвинутый парашютист вышел "крестом", раскинув ноги и руки и поддерживаемый за шиворот стабилизирующим парашютом. Я вышел просто, без выпендрёжа. Трёхсекундное болтание, рывок, провал, вниз ноги возле носа и тишина. Кольцо я не дергал, доверив раскрытие основного купола страхующему прибору. Покрутился в стропах, остановился, осмотрел купол, оглянулся по сторонам. Чуть выше и правее меня спускались братья капитаны, вяло переругиваясь между собой:

  -Тяни правые,- орал один.

  -За *** себя потяни, собака бешеная,- отвечал ему второй.

  Вроде вышли и раскрылись все. Надо готовится к приземлению.

  Оооо, чёрт, сачок "колдуна", висевший унылым хвостиком перед нашим взлетом сейчас был полон энергии и на моих глазах задирался, чуть ли не параллельно земле. Бойцы, дежурившее на площадке, лихорадочно переносили "стрелу" из парашютных столов с место на место. Чувствую, приземление будет еще то. Натянув задние свободные концы до отказа, я сразу же приготовился дергать отцепку свободного конца. Как-то не очень хотелось таскаться по всему полю за парашютом. Удар, кувырок, отцепка. Купол вывернуло и он беспомощно заполоскался и опал. Удачно, ничего не сломал и ничего не отбил. На встречу мне бежали уже бойцы- обеспеченцы. Так быстренько на стропах связать бесконечную петлю, достать сумку из-за резинок запаски, уложить туда распущенный купол. Сдать его сержанту контрактнику, проследить что бы он расписался в ведомости приема, и можно собирать группу. Мимо меня с воплями и душераздирающими криками на пузе, волочась за куполом, промчался майор Пачишин.

  -Солдаааты, ***, сделайте что-нибудь,- взмолился он к бегущим на встречу бойцам.

   Бойцы недавнего призыва испугались грозных воплей майора и, остановившись, отдали ему воинское приветствие.

  - Идиотыыы,- проорал удаляющийся со скорость ветра майор.

   Бойцы погарцевали за ним.

   Так вроде на землю грохнулись все. Куполов в небе не видно, никто не завис. Пора выдвигаться на пункт сбора. Группу я собрал только через час. Офицеры-разведчики после приземления выглядели не лучшим образом. Ромашкин, найдя на площадке приземления единственную, покрытую ледком лужу добросовестно в неё приземлился, пробил ледяную корку и знатно извазюкался. Пачишин, вдоволь накатавшись на пузе, исцарапал себе всё лицо и руки. Начфинёнок приехал на пункт сбора на старинном мотороллере с прицепом, и каким-то пьяным дядькой. Остальные были более-менее в норме. Лейтенанта отругали за использование транспорта, захваченного у пьяного мирного жителя. Нетрезвого крестьянина усадили за руль и отправили подальше. Мужичок, так и не проснувшись, уехал куда-то в чистое поле, выехал на площадку приземления и начал выписывать по ней круги, мешая десантированию личного состава."

Неизвестная война. Русские глазами американца

Пару лет назад в американской газетке был опубликован интересный материал, посвящённый 40-летию одной маленькой, но грязной войны которую вели США, Алжир, Эфиопия и Сомали. В этой войне нет правых, одни виноватые. Маленькое пояснение: описываемые события разворачиваются в теперь печально знаменитом Аденском заливе. «Tankist», он же «бородатый капитан» - майор Ерёменко Николай Игнатьевич, командир отдельного 104 танкового батальона, приданого миссии ООН.

Исповедь лейтенанта морской пехоты

Меня зовут Майкл Фогетти, я капитан Корпуса Морской пехоты  США в отставке. Недавно я увидел в журнале, фотографию русского памятника из Трептов-парка в Берлине и вспомнил один из эпизодов своей службы. Мой взвод после выполнения специальной операции, получил приказ ждать эвакуации в заданной точке, но в точку эту попасть мы так и не смогли.

В районе Золотого рога как всегда было жарко во всех смыслах этого слова. Местным жителям явно было мало одной революции. Им надо было их минимум три, пару гражданских войн и в придачу один религиозный конфликт. Мы выполнили задание и теперь спешили в точку рандеву с катером, на котором и должны были прибыть к месту эвакуации.

Но нас поджидал сюрприз. На окраине небольшого приморского городка нас встретили суетливо толкущиеся группки вооружённых людей. Они косились на нас, но не трогали, ибо колонна из пяти джипов, ощетинившаяся стволами М-16  и М-60 :), вызывала уважение. Вдоль улицы периодически попадались легковые автомобили со следами обстрела и явного разграбления, но именно эти объекты и вызывали основной интерес пейзан, причём вооружённые мародёры имели явный приоритет перед невооружёнными.

Когда мы заметили у стен домов несколько трупов явных европейцев, я приказал быть наготове, но без приказа огонь не открывать. В эту минуту из узкого переулка выбежала белая женщина с девочкой на руках, за ней с хохотом следовало трое местных нигеров (извините, афро-африканцев). Нам стало не до политкорректности. Женщину с ребёнком мгновенно втянули в джип, а на её преследователей цыкнули и недвусмысленно погрозили стволом пулемёта, но опьянение безнаказанностью и пролитой кровью сыграло с мерзавцами плохую шутку. Один из них поднял свою G-3 и явно приготовился в нас стрелять. Marine Колоун автоматически нажал на гашетку пулемёта и дальше мы уже мчались под всё усиливающуюся стрельбу. Хорошо ещё, что эти уроды не умели метко стрелять. Мы взлетели на холм, на котором собственно и располагался город, и увидели внизу панораму порта, самым ярким фрагментом которой был пылающий у причала пароход.

В порту скопилось больше тысячи европейских гражданских специалистов и членов их семей. Учитывая то, что в прилегающей области объявили независимость и заодно джихад, все они жаждали скорейшей эвакуации. Как было уже сказано выше, корабль, на котором должны были эвакуировать беженцев, весело пылал на рейде, на окраинах города сосредотачивались толпы инсургентов, а из дружественных сил был только мой взвод с 6 пулемётами и скисшей рацией (уоки-токи  не в счёт).

У нас было плавсредство, готовое к походу и прекрасно замаскированный катер, но туда могли поместиться только мы. Бросить на произвол судьбы женщин и детей мы не имели права. Я обрисовал парням ситуацию и сказал, что остаюсь здесь и не вправе приказывать кому-либо из них оставаться со мной, и что приказ о нашей эвакуации в силе и катер на ходу. Но к чести моих ребят, остались все. Я подсчитал наличные силы: 29 марин, включая меня, 7 демобилизованных французских легионеров и 11 матросов с затонувшего парохода, 2 дюжины добровольцев из гражданского контингента.

Порт во времена 2-й мировой войны был перевалочной базой и несколько десятков каменных пакгаузов, окружённых солидной стеной с башенками и прочими архитектурными излишествами прошлого века, будто сошедшими со страниц Киплинга и Буссенара, выглядели вполне солидно и пригодно для обороны. Вот этот комплекс и послужили нам новым фортом Аламо. Плюс в этих пакгаузах были размещены склады с ООНовской гуманитарной помощью, там же были старые казармы, в которых работали и водопровод и канализация, конечно туалетов было маловато на такое количество людей, не говоря уже о душе, но лучше это, чем ничего. Кстати, половина одного из пакгаузов была забита ящиками с неплохим ***. Видимо, кто-то из чиновников ООН делал тут свой небольшой гешефт. То есть вся ситуация, помимо военной, была нормальная, а военная ситуация была следующая...

Больше 3000 инсургентов, состоящих из революционной гвардии, иррегулярных формирований и просто сброда, хотевшего пограбить, вооружённых на наше счастье только лёгким оружием от маузеров 98  и Штурмгеверов  до автоматов Калашникова  и Стенов , периодически атаковали наш периметр. У местных были 3 старых французских пушки, из которых они умудрились потопить несчастный пароход, но легионеры смогли захватить батарею и взорвать орудия и боекомплект.

Мы могли на данный момент им противопоставить: 23 винтовки М-16, 6 пулемётов М-60, 30 китайских автоматов Калашникова и 5 жутких русских пулемётов китайского же производства, с патронами 50-го калибра . Они в главную очередь и помогали нам удержать противника на должном расстоянии, но патроны к ним кончались прямо-таки с ужасающей скоростью.

Французы сказали, что через 10-12 часов подойдёт ещё один пароход и даже в сопровождении сторожевика, но эти часы надо было ещё продержаться. А у осаждающих был один большой стимул в виде складов с гуманитарной помощью и сотен белых женщин. Все виды этих товаров здесь весьма ценились. Если они додумаются атаковать одновременно и с Юга, и с Запада, и с Севера, то одну атаку мы точно отобьём, а вот на вторую уже может не хватить боеприпасов. Рация наша схлопотала пулю, когда мы ещё только подъезжали к порту, а уоки-токи брали практически только на несколько километров. Я посадил на старый маяк вместе со снайпером мастер-сержанта Смити - нашего радио-бога. Он там что-то смудрил из 2 раций, но особого толку с этого пока не было.

У противника не было снайперов, и это меня очень радовало. Город находился выше порта, и с крыш некоторых зданий территория, занимаемая нами, была как на ладони, но планировка города работала и в нашу пользу. 5 прямых улиц спускались аккурат к обороняемой нами стене и легко простреливались с башенок, бельведеров и эркеров... И вот началась очередная атака. Она была с двух противоположных направлений и была достаточно массированной.

Предыдущие неудачи кое-чему научили инсургентов, и они держали под плотным огнём наши пулемётные точки. За 5 минут было ранено трое пулемётчиков, ещё один убит. В эту минуту противник нанес удар по центральным воротам комплекса: они попытались выбить ворота грузовиком. Это им почти удалось. Одна створка была частично выбита, во двор хлынули десятки вооружённых фигур. Последний резерв обороны - отделение капрала Вестхаймера - отбило атаку, но потеряло троих человек ранеными, в том числе одного тяжело. Стало понятно, что следующая атака может быть для нас последней, у нас было ещё двое ворот, а тяжёлых грузовиков в городе хватало. Нам повезло, что подошло время намаза и мы, пользуясь передышкой и мобилизовав максимальное количество гражданских, стали баррикадировать ворота всеми подручными сред­ствами.

Внезапно на мою рацию поступил вызов от Смити:

- Сэр. У меня какой-то непонятный вызов и вроде от русских. Требуют старшего. Позволите переключить на вас?

- А почему ты решил, что это Русские?

- Они сказали, что нас вызывает солнечная Сибирь, а Сибирь, она вроде бы в России...

- Валяй, - сказал я и услышал в наушнике английскую речь с лёгким, но явно русским акцентом...

- Могу я узнать, что делает United States Marine Corps на вверенной мне территории? - последовал вопрос.

- Здесь Marine First Lieutenant Майкл Фогетти. С кем имею честь? - в свою очередь поинтересовался я.

- Ты имеешь честь общаться, лейтенант, с тем, у кого у единственного в этой части Африки есть танки, которые могут радикально изменить обстановку. А зовут меня Tankist.

Терять мне было нечего. Я обрисовал всю ситуацию, обойдя, конечно, вопрос о нашей боевой «мощи». Русский в ответ поинтересовался, а не является ли, мол, мой минорный доклад, просьбой о помощи. Учитывая, что стрельба вокруг периметра поднялась с новой силой, и это явно была массированная атака осаждающих, я вспомнил старину Уинстона, сказавшего как-то, что «если бы *** вторгся в ад, то он, Черчилль, заключил бы союз против него с самим дьяволом...», и ответил русскому утвердительно. На что последовала следующая тирада:

- Отметьте позиции противника красными ракетами и ждите. Когда в зоне вашей видимости появятся танки, это и будем мы. Но предупреждаю: если последует хотя бы один выстрел по моим танкам, всё то, что с вами хотят сделать местные пейзане, покажется вам нирваной по сравнению с тем, что сделаю с вами я.

Когда я попросил уточнить, когда именно они подойдут в зону прямой видимости, русский офицер поинтересовался не из Техаса ли я, а, получив отрицательный ответ, выразил уверенность, что я знаю, что Африка больше Техаса и нисколько на это не обижаюсь.

Я приказал отметить красными ракетами скопления боевиков противника, не высовываться и не стрелять по танкам, в случае, ежели они появятся. И тут грянуло. Бил, как минимум, десяток стволов, калибром не меньше 100 миллиметров. Часть инсургентов кинулась спасаться от взрывов в нашу сторону, и мы их встретили, уже не экономя последние магазины и ленты. А в просветах между домами, на всех улицах одновременно появились силуэты танков Т-54 , облепленных десантом.

Боевые машины неслись, как огненные колесницы. Огонь вели и турельные пулемёты, и десантники. Совсем недавно, казавшееся грозным, воинство осаждающих рассеялось как дым. Десантники спрыгнули с брони, и, рассыпавшись вокруг танков, стали зачищать близлежащие дома. По всему фронту их наступления, раздавались короткие автоматные очереди и глухие взрывы гранат в помещениях. С крыши одного из домов внезапно ударила очередь, три танка немедленно довернули башни в сторону последнего прибежища полоумного героя джихада и строенный залп, немедленно перешедший в строенный взрыв, лишил город одного из архитектурных излишеств.

Я поймал себя на мысли, что не хотел бы быть мишенью русской танковой атаки, и даже будь со мной весь батальон с подразделениями поддержки, для этих стремительных бронированных монстров с красными звёздами мы не были бы серьёзной преградой. И дело было вовсе не в огневой мощи русских боевых машин... Я видел в бинокль лица русских танкистов, сидевших на башнях своих танков: в этих лицах была абсолютная уверенность в победе над любым врагом. А это сильнее любого калибра.

Командир русских, мой ровесник, слишком высокий для танкиста, загорелый и бородатый капитан, представился неразборчивой для моего бедного слуха русской фамилией, пожал мне руку и приглашающе показал на свой танк. Мы комфортно расположились на башне, как вдруг русский офицер резко толкнул меня в сторону. Он вскочил, срывая с плеча автомат, что-то чиркнуло с шелестящим свистом, ещё и ещё раз. Русский дёрнулся, по лбу у него поползла струйка крови, но он поднял автомат и дал куда-то две коротких очереди, подхваченные чётко-скуповатой очередью турельного пулемёта, с соседнего танка.

Потом извиняющее мне улыбнулся, и показал на балкон таможни, выходящий на площадь перед стеной порта. Там угадывалось тело человека в грязном бурнусе, и блестел ствол автоматической винтовки. Я понял, что мне только что спасли жизнь. Черноволосая девушка (кубинка, как и часть танкистов и десантников) в камуфляжном комбинезоне тем временем перевязывала моему спасителю голову, приговаривая по-испански, что вечно синьор капитан лезет под пули, и я в неожиданном порыве души достал из внутреннего кармана копию-дубликат своего Purple Heart (Пурпурное сердце, см. Педивикию), с которым никогда не расставался, как с талисманом удачи, и протянул его русскому танкисту. Он в некотором замешательстве принял неожиданный подарок, потом крикнул что-то по-русски в открытый люк своего танка. Через минуту оттуда высунулась рука, держащая огромную пластико­вую кобуру с большущим пистолетом. Русский офицер улыбнулся и протянул это мне.

А русские танки уже развернулись вдоль стены, направив орудия на город. Три машины сквозь вновь открытые и разбаррикадированные ворота въехали на территорию порта, на броне переднего пребывал и я. Из пакгаузов высыпали беженцы, женщины плакали и смеялись, дети прыгали и визжали, мужчины в форме и без орали и свистели. Русский капитан наклонился ко мне и перекрикивая шум сказал:

- Вот так, морпех. Кто ни разу не входил на танке в освобождённый город, тот не испытывал настоящего праздника души, это тебе не с моря высаживаться. - И хлопнул меня по плечу.

Танкистов и десантников обнимали, протягивали им какие-то презенты и бутылки, а к русскому капитану подошла девочка лет шести и, застенчиво улыбаясь, протянула ему шоколадку из гуманитарной помощи. Русский танкист подхватил её и осторожно поднял, она обняла его рукой за шею, и меня внезапно посетило чувство дежавю.

Я вспомнил, как несколько лет назад в туристической поездке по Западному и Восточному Берлину нам показывали русский памятник в Трептов-парке. Наша экскурсовод, пожилая немка с раздражённым лицом, показывала на огромную фигуру Русского солдата со спасённым ребёнком на руках, и цедила презрительные фразы на плохом английском. Она говорила о том, что, мол, это всё большая коммунистическая ложь, и что кроме зла и насилия русские на землю Германии ничего не принесли.

Будто пелена упала с моих глаз. Передо мною стоял русский офицер со спасённым ребёнком на руках. И это было реальностью и, значит, та немка в Берлине врала, и тот русский солдат с постамента в той реальности тоже спасал ребёнка. Так, может, врёт и наша пропаганда о том, что русские спят и видят, как бы уничтожить Америку. Нет, для простого первого лейтенанта морской пехоты такие высокие материи слишком сложны. Я махнул на всё это рукой и чокнулся с русским бутылкой ***, неизвестно как оказавшейся в моей руке.

В этот же день удалось связаться с французским пароходом, идущим сюда под эгидой ООН, и приплывшим - таки в 2 часа ночи. До рассвета шла погрузка. Пароход отчалил от негостеприимного берега, когда солнце было уже достаточно высоко. И пока негостеприимный берег не скрылся в дымке, маленькая девочка махала платком, оставшимся на берегу русским танкистам. А мастер-сержант Смити, бывший у нас записным философом, задумчиво сказал:

- Никогда бы я не хотел, чтобы русские всерьёз стали воевать с нами. Пусть это непатриотично, но я чувствую, что задницу они нам обязательно надерут.

И, подумав, добавил:

- Ну, а пьют они так круто, как нам и не снилось... Высосать бутылку *** из горлышка и ни в одном глазу... И ведь никто нам не поверит, скажут что такого даже Дэви Крокет не придумает...

P.S.

Архив МО, ф.1236, оп. 3712, д.395. л. 35-190. о Ерёменко и описываемых событиях. Документы, несколько фото, приказы и объяснительные.

Валерий Фомин

Источник: genocid.net

Итак:

"Советские танки в Брюсселе"

Я не знаю где их подожгли...

На Кубани быть может,

Иль за Доном...

Погибли носители русской брони...

Был не долг их век,

Но он славно и яростно прожит!

И уже запылав, жгли, стреляли, давили они...

Немцы их захватили

Огонь вырывался со свистом

Даже к мёртвым машинам

С опаской сползались враги

Там, под люками

Чёрные руки Советских танкистов

Мёртвой хваткой сжимали оторванные рычаги.

Чтобы скрыть свой позор

И провал своего наступленья,

Чтоб забыть, как гремит

Между Волгой и Доном метель

Повезли их в Европу

Показывать для устрашенья

Так Советские танки

И прибыли в старый Брюссель.

Их на площадь поставили

Хрипло смеялись убийцы

А Советские танки стояли угрюмой стеной

И в глубоком безмолвье

Смотрели на башни бельгийцы

И пока не стемнело

Старались пройти стороной

Ночь настала

Уснул грустный город немецкого плена

Груды стали уральской

Мерцали под фландрской луной

Там где шёл Уленшпигель

Шагали захватчики в шлемах

Ночь пугала их всем

Темнотою, луной, тишиной.

Расцвело! Что случилось!?

Нет башен Стахановской сварки!

Всё покрыто цветами

Кровавыми сгустками роз!

И гирлянды тюльпанов

Горят непреклонно и ясно

И роса в лепестках

Словно капли искрящихся слёз...

Это были КВ или славные тридцатьчетвёрки

Но казалось бельгийцам -

Сейчас их броня оживёт!

И над башней поднимется парень

В простой гимнастёрке

И на битву с врагами

Бельгийский народ позовёт.

Там где я прочитал это стихтворение писали, что это было на самом деле.

И второе:

Бронебойным снарядом

Разбитый в упор лобовик

Длинноствольная пушка

Глядит немигающим взглядом

В синеву беспредельного неба.

Ты вспомни на миг!

Как огонь полыхал!

Как патроны рвались и снаряды!

Как руками без кожи

Защёлку искал командир!

Как механик упал

Рычаги обнимая...

А радист из ДТ

Вдоль по тёмному лесу

Пунктир прочертил

Даже мёртвый

Крючёк пулемёта сжимая.

На кострах умирали когда то

Ян Гус и Джорданно Бруно

Богатырскую истину

Смертью своей утвержлали.

Люк открой и взгляни в эту башню...

Там пусто, темно.

Здесь погодки мои

За великую правду

В огне умирали!

Небольшое описание: Русский текст составлен начальником Военного факультета западных иностранных языков, генерал-майором т. Биязи. Разговорник имеет целью помочь бойцу и младшему командиру Красной Армии усвоить немецкие слова и выражения. Подписано к печати 29 мая 1941 года.

В конце есть несколько рисунков немецких танков и самолётов.

Перезалил на депозит.

Ну, давайте перейдём к этим самым аудиокнигам. Я немного расскажу для тех, кто с аудиокнигами не сталкивался.

Начать, стоит с МДС, это то что надо послушать сначала, чтобы заинтересоваться аудиокнигами. МДС- Модель Для Сборки, вообще-то это программа на радио, где под потрясающую музыку ведущий Влад Копп читает фантастику. Эта программа выходила с 1996 на разных радиостанциях, в данный момент эта программа на радио не выходит, зато выходят, подкасты послушать онлайн их можно здесть:

http://mds.podfm.ru/ и это лишь малая часть выпусков всего же Влад Копп наговорил примерно на 60гб фантастики,МДС можно найти на торрентах.

Если кто-то заинтересуется, я могу дать ссылки на другие особо понравившиеся произведения, так как кроме МДС существует ещё очень много чего интересного.

Спасибо за внимание.

Приятных вам впечатлений.

Если вы не можете дать ссылку на аудиокниги просто напишите название произвидения и исполнителя.

P.S. Буду признателен, если ещё посоветуете какие-то интересные научные статьи о студенческих бунтах и волнениях в XX-XXIвв. Интересуют не только волнения в странах ЕС, но и в России.

К тебе им одна дорога, а мимо - сотни дорог.

Я мыслил в войну о пулях, как нынче в смысле инсульта:

догонит, значит, догонит. На каждого писан срок.

А если чего и боялся, так только дурацкой смерти,

такой, что не от болячек и даже не от войны...

Ее, косую поганку, я только однажды встретил,

и то, не так, чтобы лично, а вроде со стороны.

...Застряли мы под Ростовом, две роты на полустанке.

Степь. Август. Земля прожарена... Ну хоть окопы не рой.

Гранаты да восемь орудий - а немцы нагнали танки.

А время было горячее. Ну, ясно: сорок второй.

Нам немцы весь день давали. И дали довольно крепко.

Но к вечеру все же стихли. Стало полегче жить...

Тут взводный входит, однако. Кто, мол, пойдет в разведку?

Спросил, скотина, и смотрит. Так что лучше сходить.

Всего подобралось четверо, чтоб каждый работал в паре.

(Напарника ранят - вытащи, а вдруг побежит - пришей...)

Я, Гиви из Кутаиса, Юсуф - казанский татарин,

и Арвид, тоже нерусский. Вроде, из латышей.

Нам твердо пообещали: вернетесь - нальем по двести.

Потом задачу поставили: надобно до утра

взять за линией немца. И там же, прямо на месте,

вытащить из паскуды, где ихние панцера?

Почти что без приключений мы сделали полработы:

пошли и добыли немца. Проверили документ.

Ганноверец Дитер Гоффман, ефрейтор танковой роты.

С двадцать второго года. Выходит, что двадцать лет.

Пацан пацаном. Трясется. Какая уж там молчанка?

Бормочет свои "майн готты" (по ихнему "Бог прости")

потом дошел до "рот фронта". Но нам-то надо про танки!

Причем, - не позже рассвета, чтоб было время уйти.

А он сипит: "нихт ферштейне" (видать, оказался с норовом).

И что прикажете делать? Засели в ближнем леске...

Гиви нельзя, как старшому. Арвиду - как дозорному.

А я бы, может, и справился - так врезало по руке.

"Давай!" - говорим Юсуфу. Юсуф достал зажигалку,

прожарил покрепче финку, фрица взял за вихра...

Работает. Мы скучаем. Парня, понятно, жалко,

но надо знать до рассвета, где ихние панцера!

...Ну что говорить? Он вспомнил про танки и самоходки,

и то, что атака в полдень, по флангу, с левой руки...

Мы сняли допрос на месте, а после - ножом по глотке.

Поскольку тащить - не выйдет, а бросить - не по-людски.

...Когда мы вернулись к нашим - ротный аж прослезился:

соколики! спать немедленно! А утром прошу ко мне!

А утром... верьте-не верьте, глядим: Юсуф удавился.

Вышел, будто до ветру - и сделался на ремне.

Ну, тут заварилась буча! Начальство понабежало,

особый майор Брызгало Юсуфу в глаза смотрел...

Потом признали, однако, что дело не трибунала,

а также не особиста, поскольку не самострел.

...А в полдень поперли танки. Но мы-то их ожидали:

из тридцати половина с трудом уползла назад...

Чуть позже за этот поиск нам всем вручили медали.

Юсуфу, правда, посмертно - но тут уж сам виноват.

...И если попы не брешут в церквах о ненашем свете,

хочу я спросить у Юсуфа, когда настанет пора:

какого хрена сплясал ты в обнимку с дурацкой смертью,

коль мы не пустили к Дону крестовые панцера?

Военные стихи Льва Вершинина из сборника "Страна, которую украли"

By =CC=SteelRat

читать под это:

Просто мысли вслух.

Рассказывать предысторию, думаю, не стоит. Равнодушных к авиации тут нет, правда ведь? Началось все очень давно: Spectrum, 286, 386, 486, далее до бесконечности. WW2 Fighters, MCFS и прочее, и прочее. Проходили, знаем. Посмотрели, положили на полку, периодически пылесосим. Грустно... Хочется в небо, чтоб там...

Лето. Птички, гоняясь за едой, разгоняются в пике до скорости флаттера и закладывают установившиеся правые виражи. Жарко. Народ апатично пьет газировку, уныло скользя взглядами по полкам с дисками. Ходилки... Бродилки... Стрелялки... Стратежки... Опрять стрелялки... Ил-2:Штурмовик... Бродилки... Стре... СТОП! Ну-ка, ну-ка, ой, а дайте посмотреть! Та-ак. Симулятор штурмовика. Разработчики, ого... Наши, что ли? Ну все, блин, опять какая-нибудь аркада. Сколько? Беру.

Потом будет куча апгрейдов, аддонов, бессонных ночей и прочих удовольствий. Но тот, самый первый вылет... Как первая любовь - сразу и навсегда. "Танцевал ли ты с дьяволом, в бледном свете Луны", - спросил Бэтмена Джек Николсон и, ласково так, улыбнулся. У каждого свой диагноз. Посадите эту мышь-переростка ко мне задним стрелком, чтобы его вопли заглушали рев двигателя. Картинная галерея, с ласкающими взгляд скриншотами. "Мой первый плоский штопор", "А это зена... Злая", "Дуршлаг по-мессершмиттовски", "Ой, смотрите, лес!" Як-3, как откровение свыше. "И от тайги до британских морей..." А налить, за сбитого? "Нам Сталин дал стальные руки-крылья!" Ну, все, держитесь!

Мой тесть - инженер-конструктор по образованию, впал в прострацию на двое суток. Пришлось делить время у компа. Это надо видеть. Это надо чувствовать. Он до сих пор считает время проведенным зря, если не увидит сакральную надпись "СПУ".

Боты горят, плюются дымом и топливом, пачками отправляясь в свой ботовский рай, где им выдают новые скины и посылают обратно. Конвейер уничтожения имени ШВАКа... Я ас, я суперас, я мега....

О, сетевая игра. Через Инет! Ща всех порву! Урааа!!! За нашу Советскую Родину!!! А ну пустите красного мегааса!!!!

Ой! А чего это они? А как это? Оп-па... Опять сбили... Не, ну это не интересно. А чего это я его догнать не могу? Ой, опять сбили. Ух ты, а я так не умею... Ой, кто это опять меня? Мдяяя...

И размышления о смысле бытия. "Учите матчасть, салаги!" - это не я придумал... И патчи, патчи. И опять, все сначала. Ругань на форуме. Опять аддон!! Все! Ухожу! Не могу так больше! Тише, тише. Налейте ему валерьянки. Вот, возьми свой любимый РУС и поплачь.

- Там сервер новый.

- Внешние виды есть?

- Ага.

- Не, неинтересно...

Сегодня работаем в L14, по наземке. Опять "фоккеры" в небе, туман от земли, пыль столбом, ни черта не видно. Бомбы пошли...

"Еще заход". Они что с ума сошли? Туман же. Попадаем все. Штурмовик опускает нос, чуя добычу. Из тумана вырывается сноп огня. Зена. Плавный доворот и очередь, туда, в расплывчатый силуэт, по огонькам трассеров. "Зенитное орудие противника уничтожено". Попал!! "Отходите, отходите, "фоки" рядом." Это наши хранители. Спасибо им. Уходим.

Любой самолет - зверь. Укрощенный, он страшен врагам. Дикий - смерть пилота.

"А-а, "мигарь"...Щас мы его..." - последние слова. А потом только пламя из-под капота и шорох парашютного шелка.

"Азеф, я Стил, взлетел, иду в набор, догоняю".

Эскадрилья вирпилов, это не просто несколько человек с одинаковой приставкой к нику. Своя каста. Свои обычаи. Половину пилотов своей эскадрильи я никогда не видел. Но узнаю. По голосу. Всегда.

"Контакт на 12, чуть ниже"

"Будем брать..."

Взгляд по сторонам и на приборы.

"Все чисто, атакуй, прикрою".

"Понял".

Время летит со скоростью снаряда из твоей пушки.

"Это месс! Ушел на вираж!"

"Все, теперь никуда он не денется!"

Разворот, "худой" уже тут, рядом. Горка.

"Бей!!!!"

Очередь. Самая сладкая музыка - голос твоего оружия. Напарник в ударе, завалил красавца.

"Осторожно, еще один!"

Куда ж ты лезешь, дорогой! Без высоты, без скорости...

"У меня шесть".

"Понял, дай вправо, плавненько"

Он меня не видит, пока неизвестный фоковод. Он поглощен только точкой в своем прицеле. Гладя гашетку, он уже чувствует, как его шестиствольная летающая батарея в клочья разносит одинокий "МиГ". Не судьба, не на этот раз.

"Все, Стас, я у него на шести".

"Понял, иду вправо".

Быстрый осмотр. Чисто. Сближение. Скорость очень высока. Еще. Еще немного, промаха быть не должно, цена слишком высока.

Огонь!

"Стас, все, я его свалил".

"Понял, идем в набор".

Посадка. Одновременно, парой. Можно немного расслабиться.

"Я вот одного не пойму".

"Что?"

"Чего это "месс" с парой сделать хотел?"

Смеемся. Напряжение проходит. Впереди еще вылет.

"И от тайги до британских морей..."

Чистого неба, пилоты!

   Кровать стояла у окна, но спать пришлось головой к дверям, потому что Костя постригся наголо, а рама не закрывалась с 1 мая до 7 ноября: накануне Международного праздника трудящихся Федя собственноручно обрывал шпингалеты.

   — Все, слабаки, лафа кончилась. Закаляйтесь!

   В комнате их жило трое: Костя, Федор и Сенечка Филин. Месяц назад Сенечка влюбился, описал это в стихах и отволок их в заводскую многотиражку. Стихи взяли, а Сенечке вдруг разонравилась собственная фамилия.

   — Понимаешь, не тот звук. Вот Лермонтов — это звук. Или Некрасов. Или, скажем, через тире. Лебедев — Кумач. Просто и революционно.

   — Вот и ты давай революционно, через тире, — говорил Федя, приседая с двухпудовыми гирями на плечах.

   — Думал, — расстроенно вздыхал Семен. — Филин-Пурпурный? Филин — Аврорин? Филин — Красный?

   — Краснов, — предложил Костя. — Коротко и ясно.

   — Смеетесь всё…

   Неделю Сеня ходил сам не свой: кокал в столовке стаканы, выпустил кислород из баллона при сварке и прожег выходные штаны. А ночью вдруг заорал:

   — Нашел!.. Ребята, нашел!..

   Костя не очень переполошился, но Федор был из беспризорников, и синяк Семену достался. Зато стихи вышли в свет с гордой подписью: «Филин — Киноварь». Правда, радость оказалась недолговечной, потому что девчата вмиг переиначили революционный довесок в обидного «киновраля», но Сеня все же не очень огорчался.

   Честно говоря, до этих стихов Сеня Филин имел другую программу: он собирался учиться на массовика-затейника и деятельно организовывал вечера с фокусами, беседы с играми и балы с научными загадками. Но, став Филиным-Киноварем, с удивительной быстротой сменил природную живость на поэтическую задумчивость и начал пропадать по ночам.

   А Федор был человек самостоятельный: работал в кузнице, выжимал гири и носил тельняшку, хотя ни разу в жизни не видел моря. А главное, у него была цель: он хотел стать чемпионом. Сначала чемпионом завода, потом — района, потом — Москвы, а уж потом… Вот что будет потом, Федя представлял себе весьма туманно, но все равно никому не могло прийти в голову называть его Киновралем. Ломовиком, правда, звали, но Ломовик — это ж все-таки прозвище…

   Вот какие парни жили вместе с Костей. А сам Костя существовал без всякого плана, и кто он, этот Костя, так никто на заводе и не знал. Ну, парень. Ну, монтерит. Ну, током однажды треснуло, еле откачали. Ну, что еще? Еще взносы платит аккуратно.

   И даже когда Костя вдруг постригся под нулевку, на это не обратили внимания. Только Федор спросил:

   — Для гигиены?

   — Я в армию иду, — сказал Костя. — В понедельник с вещами приказано.

   Конечно, постричься можно было и позже, но Костя хитрил. Он хотел поразить своим боевым видом некие серые глаза, но глаза не поражались, и Костина голова понапрасну мерзла по утрам.

   Из-за этого он и проснулся в тот день ни свет ни заря. Повздыхал, повертелся, хотел было запихать голову под подушку, но тут в комнату вошел Сеня Филин — Киноварь и сообщил:

   — Заря над миром мировая, о чем не думал никогда я!..

   — Который час? — с тоской спросил Костя.

   — Четыре. — Сеня явно был в ударе. — Рассвет пылает над Кремлем…

   Тут он споткнулся о забытую Федором гирю и долго скакал на одной ноге. Потом угомонился и сел на кровать к Косте.

   — А я знаю, почему ты не спишь.

   — Голова босиком, вот и не сплю.

   — Врешь! — Сеня засмеялся. — О Капочке думаешь, да?

   — Какой Капочке, какой?.. Пошел ты!..

   — Спать! — хмуро сказал вдруг Федор. — А то как дам гирей по башке…

   В комнате сразу стало тихо. Костя попытался было нырнуть под одеяло, но Сеня не позволил. Зашипел в ухо:

   — Массовка сегодня. Не забыл?

   — Никуда я не поеду.

   — Поедешь! Поедешь, потому что тебя Капа ждать будет.

   — Ну зачем, зачем врать-то?

   — Будет! — Сеня тихо засмеялся. — Мне Катюша моя сказала. Сидит твоя Капочка у окошечка и звезды считает.

   — Врешь ты все, Киновраль несчастный!..

   Сенечка хохотал, возился, пока Федор не встал и не перебросил его на соседнюю кровать. Там Сеня завернулся в одеяло и сразу уснул, потому что до выезда на массовку время еще было. И Федор заснул, погрозив на прощание могучим кулаком, а вот Костин сон куда-то пропал.

   После того как Костя побывал под высоким напряжением, в нем пробудился интерес к физике, который и привел его в заводскую библиотеку. За столом в библиотеке худенькая девушка застенчиво подняла на Костю большие спокойные глаза.

   — «Кавказский пленник» есть? — посторонним голосом спросил Костя.

   — У нас техническая библиотека. А вам нужно…

   Костя уже знал, что ему нужно: глядеть в эти глаза и слушать этот голос. Но в нем не было ни Сенечкиной бестолковой настойчивости, ни Фединой тяжеловесной самоуверенности, и поэтому Костя молчал, когда встречался с Капой. А встречался он с нею часто, потому что Сеня вскорости влюбился в Капочкину подружку, и на первых порах они всюду ходили вчетвером. Но на этих встречах Капочка болтала со всеми, кроме Кости, и выходили одни страдания. И Костя однажды осмелел и пригласил Капочку в клуб. Там они стояли в углу: Капа говорила всем, что очень устала, а Костя ждал медленного танца, потому что от волнения никак не мог уловить ритм. Наконец заиграли что-то унылое. Костя, не дыша, взял Капочку за руки и тут же наступил на блестящие туфельки. В первый раз Капочка только испуганно улыбнулась, а в четвертый вдруг вырвалась и убежала. А Костя остался посреди зала, и танцующие толкали его со всех сторон.

   И вот сегодня, в воскресенье, в шесть утра Капочка ждала его. Правда, Сеню недаром прозвали Киновралем, но в таком серьезном вопросе он просто не имел права обманывать. А с другой стороны, Костя никак не мог понять, почему она тогда убежала, и поэтому вздыхал и ворочался, пока в половине шестого не прозвенел будильник…

   Завком расстарался и добыл два грузовика и большой автобус. В автобус посадили девчат, ребята набились в открытые машины, и колонна тронулась в путь. Ехали по еще спящей воскресной Москве, во все горло орали песни, и редкие милиционеры сердито грозили вслед. И Костя орал до хрипоты, потому что в сумятице у заводской проходной успел заметить, как оглядывалась Капочка, усаживаясь в автобус.

   — Главное — инициатива, — поучал Федор в перерыве между песнями. — Сперва про звезды наворачивай, про мироздание. Большую Медведицу знаешь?

   — Так ведь день, — сказал Костя. — Какая тебе Медведица?

   — Ну, насчет стран света. Знаешь, с какой стороны муравейник строить полагается?

   — Да что ж она, муравьиха, что ли? — рассердился вдруг Семен. — Спрячь ты свою эрудицию, пожалуйста! Девушке что нужно? Чувства ей нужны. Чувства, Костя, понял? Ты вздыхай больше. Вздыхай, цветы нюхай. А если спросит, почему грустный, отвечай: «Так…»

   — А я про что говорю? — обиделся Федор. — И я прото же. Про чувства. Рассеянным стань.

   — Как это? — удивился Костя.

   — Ну, бормочи невпопад. А еще лучше потеряй что-нибудь. Расческу, например.

   — Стихи, — мечтательно сказал Сенечка. — Основное— стихи. Выучил?

   — Выучил, — вздохнул Костя. — Одеяло убежало, улетела простыня, и подушка, как лягушка, ускакала от меня.

   — Да… — сказали ребята.

   Они очень грустно спели веселую песню, а потом Костя сказал:

   — Я чего боюсь? Я боюсь, что не нужна ей такая голова.

   Федор внимательно осмотрел круглую Костину голову, пощупал, похмурился:

   — Уши торчат. Будто ты слон.

   Тут они вдруг заулыбались и весело спели очень грустную песню.

   Грузовики легко обогнали тяжелый автобус, и, когда девушки въехали на поляну, там уже вовсю развернулась массовка: играла музыка, летал мяч, и Федор демонстрировал поклонникам искусство выжимания тяжестей, подбрасывая захваченные из дома гири. Поэтому девичий автобус встречали двое: галантный Сеня, чудом не угодивший под колесо, и Костя во втором эшелоне. Разглядев из-за куста Капочку, Костя заорал что-то и ринулся в центр поляны, где любители перепасовывали мяч. Там он быстро сколотил две команды и стал играть с таким рвением, что пришел в себя, только наткнувшись на Катю.

   — У папы было три сына: старший, средний и футболист. — Катенька была особой энергичной. — Так вот, я интересуюсь, ты до конца футболист или еще есть надежда?

   — А что? — спросил Костя и покраснел от такого глупого вопроса.

   Катя презрительно повела плечами и пошла. Костя откинул мяч, крикнул, что выбывает, и двинулся следом. Они свернули в кусты и остановились возле Капочки и Сени Киноваря.

   — Центрфорвард в масштабе один к одному, — сказала Катя. — За мной, Филин: нам еще завтрак организовать нужно.

   Косте очень хотелось крикнуть: «Не уходите!» — но Сеня с такой готовностью поспешил за Катей, а Капа так равнодушно смотрела в сторону, что Костя промолчал. И молчал долго.

   — В июне будут грозы, — говорила Капа на ходу. — Вообще самый грозовой месяц — июль, но в этом году все будет раньше, я читала в «Огоньке».

   Они трижды обогнули поляну. Шли аккуратно, по периметру, не вылезая на открытые места, но и не забиваясь в кусты. Капочка толковала про осадки, розу ветров и влияние Гольфстрима на климат Подмосковья, а Костя слушал, как гулко стучит его сердце, и боялся, что Капочка услышит этот стук. Но она говорила и говорила, и Костя не догадывался, что она тоже боится. Он вдруг оглох, и ослеп, и слышал только, как журчит ее голос, и видел только, как бьется трава о ее колени. А вокруг играла музыка, орали ребята, в кустах целовались парочки, но это все было сейчас нереальным, призрачным и ненужным.

   — Голова у вас не закружилась? — сердито спросила Катя, встретив их на пятом круге. — Иногда полезно ходить по прямой.

   — По прямой? — переспросил Костя и опять покраснел от собственной глупости.

   — Вот именно! — отрезала Катя. — Топайте в лес и без букета не возвращайтесь. Это тебя касается, подружка.

   Капочка молча покивала. А Сеня перехватил Костю и сунул ему свои часы:

   — Отправление ровно в шесть вечера…

   — Зачем?.. — перепугался Костя. — Зачем мне часы?

   — Чтобы не заблудиться, — вредно сказала Катя. — Умеешь определять, где юг, а где север?

   — Я умею, — не глядя, сказала Капа.

   И первой пошла прямо сквозь кусты…

   В лесу было сыро. Солнце путалось в листве, холодный воздух еще цепко держался под елями, и оголтелые июньские комары кусали Костину голову. Он стеснялся чесаться и терпел. Капочка сорвала ветку и хлестала ею по голым ногам. Это был действенный способ, но бить хворостиной по собственной голове было унизительно. Костя изредка как бы в задумчивости проводил ладонью ото лба к затылку: башка зудела неимоверно.

   — Зачем же ты постригся? — с материнской ноткой спросила вдруг Капочка. — Вот теперь напрасно мучаешься. Ведь мучаешься, правда?

   Она повернулась, и Костя близко увидел ее спокойные глаза: серые, с рыжими блестками. Он никогда еще не видел их в такой пугающей близости, судорожно глотнул и сознался:

   — Кусаются…

   — А почему ты кепку не надел?

   — Из моей кепки Федор Ломовик настольную лампу сделал.

   — О господи, — совсем уж по-взрослому вздохнула Капа. — Ты пока похлопай себя, а я колпак сделаю: у меня вчерашняя «Комсомолка» есть.

   Пока Костя хлопал, она быстро сложила из газеты большой кораблик. Костя нагнулся, чтобы она надела этот кораблик на его многострадальную голову, но Капочка сначала ласково погладила ее, чтобы побыстрее заживали комариные укусы.

   — Плюшевый… — Она вздохнула. — Две макушки, значит, у тебя будут две жены.

   — Нет! — закричал Костя. — Ни за что!..

   — Примета, — важно сказала она. — И зачем ты только постригся?

   — Я в армию иду, — тихо сказал он. — В понедельник к двум в военкомат.

   — У нас же бронированный завод.

   — Я добровольно.

   — Молодец. — Капочка еще раз погладила его и надела колпак. И вздохнула. — Это ты правильно решил.

   И, опять не оглядываясь, пошла вперед, похлопывая прутиком по ногам. Он глядел на эти белые ноги, видел, как легко топчут они цветы, и умилялся. Сам он сорвал три хилых стебелька, тискал их в кулаке и лихорадочно соображал, о чем бы завести разговор. Но в голове было гулко, как в колодце.

   — В летчики попросишься? — спросила она.

   — Нет. — Он догнал ее, шагал рядом. — Меня в связь берут: я ведь монтер.

   — Смотри, опять током треснет.

   — Не треснет: там напряжение слабое.

   — Три года! — сказала она. — Все-таки это ужас, как долго. У тебя мама есть?

   — Есть. Они с отцом под Москвой живут, в Софрино.

   — А у меня только тетка. — Капочка вдруг поджала губы и липким голосом сказала: — «Ну, куда, куда ты за платье хватаешься? Приличная девушка сначала одевает ноги…» — Она засмеялась. — А что мне ноги-то одевать? Сунула в тапочки — вот и готово.

   — Здорово ты тетку вообразила! — восхищенно сказал Костя. — Она мизинцы оттопыривает, да?

   — Все она оттопыривает, — вздохнула Капа. — Вообще-то она, конечно, заботится обо мне. Только… только она ужас какая жадная. И все велит считать и записывать. Купила спичек и — записывает. А уж про вещи и говорить нечего. Я, знаешь, как тогда наревелась?

   — Когда? — со страхом спросил Костя.

   — После танца. Я ведь ее туфли надела. У меня нет на каблучке, вот я и надела. А ты их оттоптал, Собакевич…

   — Капочка…

   Они остановились. Капа как-то боком, как птица, глянула на него, спросила вдруг:

   — Какая же я девушка: приличная или не очень?

   — Капочка, ты… — Костя задохнулся от восторга и волнения. — Ты…

   — Цветы собираешь? — Она улыбнулась. — Торопишься?

   — Нет, что ты! Я думал…

   — Думать сегодня буду я, — тихо и как-то особенно серьезно сказала она.

   И, не ожидая ответа, зашагала в лес. А Костя, бросив цветы, покорно шел следом…

   Они вырвались из комариной низины, и теперь вокруг них щелкали птицы, жужжали шмели и звенела тугая листва. Пахло разогретыми соснами и земляникой, и Капочка, присев, уже собирала в ладошку редкие ягоды. Потом сказала:

   — Закрой глаза, открой рот.

   Костя крепко зажмурился, и она высыпала ему в рот землянику.

   — Вкусно?

   Он чуть коснулся губами ее сладкой земляничной ладони. Сердце грохотало, заглушая птичьи голоса, хотелось прикоснуться, прижаться хоть на мгновение к ее губам, но он не смел. Он испытывал почти священный трепет и, случайно касаясь ее платья, поспешно отдергивал руку.

   — Ты хотел бы стать Робинзоном?

   Он с трудом расслышал, что она спросила. Глянул, словно вынырнув:

   — Нет.

   — Почему же нет?

   — Капиталист он. Идеология капитализма, все себе да себе.

   — Так ведь не было же больше никого!..

   — А Пятница? Зачем он Пятницу слугой сделал?

   — Слугой… — Капа подозрительно заглянула в его глаза. — Неужели для тебя это главное в Робинзоне Крузо?

   — Нет вообще-то… — Костя хмурился, думал. Потом сказал: — Главное, человек не может один. Без общества, без коллектива, без… — Он запнулся. — Без друга. Ты не согласна?

   — Вот ты какой… — удивленно протянула Капа и, неуловимым движением подобрав платье, опустилась на траву. — Ты, оказывается, и спорить умеешь?

   — Если нужно… — Костя сел рядом, позаботившись о дистанции. — С Федей приходится.

   — А с Сенечкой Киновралем?

   — А зачем с ним спорить? Он в стихах весь. В стихах да в Кате.

   — В стихах да в Кате… — повторила Капа. — Катя счастливая, правда?

   — Не знаю. Федор говорит, что счастья вообще нет, потому что счастье — это миг.

   — А ты как думаешь?

   — По-моему, миг — это счастье для пауков. Слопал муху — вот и все счастье. А для человека…

   До сих пор он говорил, не поднимая головы, а тут вдруг поднял. Поднял и увидел ее глаза: серые, с рыжими блестками… И сразу пересохло во рту, гулко загудело в ушах, и он, уже не соображая, неуклюже, по-телячьи ткнулся лбом в ее колени…

   — Эх, ребятки, бычков не видали тут?

   Костя рванулся в сторону, перелетел через куст, вскочил, часто моргая и задыхаясь. А Капа и не шевельнулась: одернув платье, невозмутимо поправляла прическу.

   — Бычков, спрашиваю, не встречали?

   Проморгавшись, Костя обнаружил маленького замшелого деда-опенка: в мятых штанах, сатиновой рубахе и нелепой соломенной шляпе с огромными полями. У деда были хитрые выцветшие глазки, плешивая бороденка и корявые, растоптанные ступни.

   — Каких бычков?.. — с трудом спросил наконец Костя.

   — Колхозных. Вчерась на ферму не заявились, вот сегодня меня и послали искать заместо воскресного чина-почина. Два бурых, один пегий…

   — Не знаю, — сказал Костя.

   — А вскочил, будто своровал чего. — Дед хитро посмотрел на невозмутимую Капочку. — А может, своровал?

   — Он, дедушка, не грабитель, — ласково улыбнулась Капа. — Он в армию завтра идет.

   — Полезное дело. — Дед уселся на соседнюю кочку и достал кисет. — Сам служил, полезное дело. Табачком балуешься?

   — Я не курю.

   — Ну, закуришь еще. Жизнь, она длинная, в ней обязательно даже закуришь. От тоски.

   — В нашей жизни нет никакой тоски, — недружелюбно сказал Костя.

   — А она не в жизни, тоска-то. Она в человеке заводится. И ежели ты не вор, — тут дед опять хитро покосился на девушку, — то может тоска та в тебе завертеться, и станешь ты ее дымом из себя выживать. Вот так-то. — Он поднялся. — Ну, счастливо вам, парочка, — барашек да ярочка.

   — Спасибо. — Капа встала. — А что значит счастливой быть?

   — Ну, тебе, значит, жизнь перелить в сынка или в доченьку. А стриженому твоему — вырастить их да на ноги поставить.

   — А вам?

   — А мое счастье — помереть в одночасье, — улыбнулся дед и шустро затопал через поляну, — Дедушка!..

   Капа догнала его, о чем-то потолковала, долго махала вслед. Потом вернулась с ломтем ржаного хлеба, густо посыпанным солью. Она отломила от ломтя маленький кусочек, а остальное протянула Косте:

   — И лучше не спорь. Ешь и не спорь со мной.

   Костя был голоден и не спорил. Только дожевывая этот необыкновенно вкусный хлеб, проворчал непримиримо:

   — А насчет счастья он неправду говорил, дед этот. Неправильное у него представление о счастье, частное какое-то.

   — Как у Робинзона Крузо? — не без ехидства спросила Капа.

   — В общем, да, — сказал Костя. — Зачем он жил, Робинзон этот?

   — Как — зачем? Чтобы выжить.

   — Значит, есть, пить, спать? Так для этого и те бычки живут, которых дед искал. А я — человек, мне этого мало..

   — А что же тебе надо?

   — Не знаю. — Костя вздохнул. — Может, это еще понять нужно? И, может, человеческое счастье в том и состоит, чтобы понять, для чего на свете живешь?

   — Может быть… — Капа тоже вздохнула. — А я знаю дорогу в деревню.

   — А зачем нам в деревню?

   — За молоком, — неопределённо сказала она. — Сколько времени?

   — Двенадцать часов без четверти.

   — Вот видишь. — Она опять вздохнула. — Кажется, нам пора.

   Мир стал тускнеть, наливаться свинцом, и даже сосны вдруг зашумели тревожно. Костя огляделся. С запада шла низкая черная туча.

   — Гроза, — сказала Капа. — Все равно придется идти в деревню.

   Костя промолчал. Она подождала ответа, вздохнула и пошла вперед — вниз, к невидимой речке. А он послушно шел следом…

   Сосновый лес незаметно перешел в сырой осинник, сквозь кусты блеснула медленная и запутанная лесная речка. Они спустились к воде и нашли кладку — два неошкуренных березовых ствола. Капа сняла тапочки, первая осторожно ступила на скользкие бревна.

   — А знаешь, зачем я у дедушки хлеб выпросила? — вдруг спросила она. — Есть такая примета: если поесть от одного куска…

   Босая нога скользнула с гладкой березы, Капочка взмахнула руками и, ахнув, полетела вниз. Костя прыгнул следом: ему было по пояс, но Капа падала боком и угодила под воду с головой. Костя подхватил ее, мокрую, испуганную, жалкую. Схватил, прижал к груди и замер, боясь, что она рванется, оттолкнет… Но она молчала, и он долго стоял в воде, бережно держа на руках ее невесомое тело.

   — Тапочки!.. — вдруг крикнула она. — Я же тапочки утопила!..

   Они бестолково бросились к берегу, завязли в осоке, упали.

   — Может, они еще плавают?

   Костя побежал, шурша мокрыми штанинами. Метался по берегу, распугивая лягушек, — тапочек нигде не было. Так и вернулся ни с чем, а Капа еще издали закричала:

   — Не подходи!..

   Сквозь листву смутно белело что-то. Потом над кустами взлетели руки, и Капа спросила:

   — Ну, где ты там?

   Костя подошел: она наспех одергивала кое-как отжатое платье.

   — Утонули.

   — Знаешь, я платье порвала, — тихо сказала она. — Вот.

   Повернулась, чуть выставив ногу: на мгновение мелькнуло голое бедро и сразу исчезло.

   — Не расстраивайся…

   Тут он вспомнил про часы. Поболтал: в корпусе хлюпала вода.

   — Стоят.

   — Господа, какая я нескладеха! — с досадой воскликнула она. — Ты один в деревню пойдешь.

   — Почему один?

   — Я заявлюсь в рваном платье и босиком, да? Ты выпросишь иголку и ниток. Белых! И узнаешь, как нам до своих добраться.

   — Ты здесь ждать будешь?

   — Здесь меня комары сожрут: они обожают мокрых. Иди вперед.

   — Почему?

   — Господи, какой ты глупый! Да потому что я страшная, вот почему. И смотреть тебе не на что.

   Костя хотел сказать, что смотреть ему есть на что, но не решился. С темного неба тяжело упали первые капли.

   — Дождика нам еще не хватало, — вздохнула Капочка. — Ох, какая же я телема!

   — Кто?

   — Не оборачивайся! Телема — значит нескладеха. Так меня тетка величает.

   Они миновали кусты, и справа показался полуразрушенный сарай. Костя добежал до него, открыл скрипучую дверь, заглянул:

   — Иди сюда!

   В сарае еще недавно хранили сено. Костя сгреб остатки в одно место, взбил, сказал, не глядя:

   — Грейся. Я мигом…

   Низкие тучи метались по небу, но дождь все никак не мог разойтись. Часто грохотал гром, желтые молнии вспарывали пыльный небосвод, а капли падали редко, словно прицеливались, куда ударить.

   Костя бежал к деревне, а невесть откуда взявшийся ветер бил в лицо, прижимал к телу мокрую одежду. Луга кончились, по обе стороны проселка, чуть прибитого робким дождем, тянулись поля, гибкая рожь стлалась под ветром. За полями совсем близко виднелись первые крыши. Костя взбежал на бугор, за которым шли огороды, и… И остановился.

   Вой стоял над деревней, бабий вой над покойником, над минувшим счастьем, над прожитой жизнью. Пронзительный плач метался со двора во двор, из избы в избу, и не было в нем ни просвета, ни передышки, как в том низком, свинцовом небе, из которого хлынул наконец ливень. И Костя мок под ливнем и не смел войти в эту деревню, в этот страшный, кладбищенский плач, древний, как сама гроза.

   Вымокнув до нитки, Костя пошел назад, подгоняемый чужим стонущим горем. Добрел до сарая, проскользнул в скрипучую дверь, и чуть не заорал, увидев что-то белое, что мерно качалось под перекладиной. Но тут сверкнула молния, и он успел заметить, что на палочке болтается Капино платье.

   — Промок? — тихо спросила она из угла.

   — Я не принес ниток, — вздохнул он. — Там несчастье какое-то в деревне: воют все разом, будто в каждой избе по покойнику.

   — Ты простудишься, — сказала она. — Сейчас же все сними, слышишь? Я отвернусь.

   Костя покорно стянул липнувшую к телу рубашку и брюки, отжал, раскинул на загородке. Снаружи по-прежнему лил дождь, сквозь дырявую крышу капало, и Костя, поеживаясь, все выбирал посуше местечко…

   — Ну где же ты? — шепотом спросила Капа. — Ты же простудишься так. Иди сюда: в сене тепло…

   Он не помнил, как сделал эти четыре шага. Шел, как слепой, вытянув руки, наткнулся на Капочку, упал рядом.

   — Мокрый, — озабоченно сказала она. — И вытеретьто тебя нечем. Ближе ложись, я тебя сеном укрою.

   Как пахли ее волосы! Сеном и дождем, солнцем и земляникой, женским телом и сосновой смолой. И Костя держал руки по швам, боясь шевельнуться, боясь спугнуть, боясь оскорбить эту немыслимую щедрость…

   — Обними меня…

   Неужели ночь сменяет день только потому, что Земля вращается? Неужели все льды Арктики нельзя растопить теплом одного-единственного человеческого сердца? Неужели есть на земле рыдающие деревни и черные грозы? И неужели может быть на свете вторая, третья, десятая любовь?..

   — Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя!..

   — Говори. Говори, что ты любишь меня. Говори.

   — Я люблю тебя.

   Он чувствовал себя взрослым, могучим, готовым сделать все, что прикажет эта единственная во всем мире женщина.

   — Меня нельзя любить, — вдруг сказала она. — Разве можно любить девушку с таким длиннющим именем — Капитолина?

   — Капелька!.. — Он закрылся лицом в ее волосы. — Я знаю, что такое счастье, Капелька. Счастье — это ты.

   — Неправда! — Она радостно засмеялась. — Сам на дедушку накричал…

   — Счастье—это ты, — убежденно повторил он. — Знаешь, каждый из нас в юности высаживается на необитаемый остров. Каждый из нас строит свой собственный дом и сажает свой собственный хлеб. У кого-то этот дом течет, а хлеб получается горьким, но это не беда. Главное, что все мы Робинзоны и все ждем свою Пятницу. И когда приходит она…

   — Вы делаете ее слугой.

   — Нет, Капелька! Я дождался тебя в воскресенье, значит, ты не Пятница. Ты мое воскресенье.

   — Я твоя Пятница. Твоя Пятница, слышишь!.. Обними меня. Крепко, крепко!..

   — Завтра мы пойдем в загс…

   — Зачем?

   — Разве мы не муж и жена?

   — Мы муж и жена. Но лучше ты спроси меня об этом ровно через три года.

   — Но почему, Капелька?

   — Надо уметь ждать, Костик. Считать дни и часы, мечтать о встрече, писать письма и все время думать друг о друге. И я хочу ждать. Хочу плакать в подушку, хочу мечтать о тебе. Наверно, это и есть счастье: уметь мечтать и верить в свою мечту.

   — Я люблю тебя. Слышишь? Я просто люблю тебя.

   — Какой сегодня удивительный день!..

   Разве существует время? Нет. Остановились все часы, и только два огромных человеческих сердца грохочут сейчас во всей вселенной…

   — Я люблю тебя.

   Разве существует пространство? Нет. Оно до отказа заполнено тобой. Твоими глазами. Твоей улыбкой.

   —У нас будут дети. Трое: девочка и два мальчика.

   — Хорошо бы близнецы…

   — Глупый! Это знаешь как редко случается?.. Ужас!.. Но ты не бойся: я крепкая.

   — Ты красивая. Ты очень красивая.

   — Что ты! Я телема. Это просто счастье во мне светится. Как лампочка.

   — Пусть дети будут похожи на тебя.

   — Мальчики — на меня, а девочка — на тебя: есть такая примета. И еще: первой обязательно должна родиться девочка.

   — Почему?

   — Она будет мне помогать.

   — А как мы их назовем?

   — О, это нельзя решать заранее! Есть имена весенние, а есть осенние, и все зависит от того, когда человек рождается.

   — У тебя весеннее имя, Капелька…

   Гроза давно прошла, тучи разогнал ветер, и над миром опять светило огромное и равнодушное солнце. А в деревне все еще плакали женщины, бились о твердую землю, рвали на себе волосы. И в старом сарае на охапке прошлогоднего сена сидели двое: стриженый парнишка и большеглазая худенькая девочка…

   А времени действительно не было: часы Сени Киноваря остановились на трех минутах первого в воскресенье 22 июня 1941 года…

   В этот день, ровно в четыре утра, мой сосед, скрипя протезом, неторопливо спускается во двор. Когда он проходит мимо дворников, они, оставив работу, почтительно приподнимают кепки. Он садится на скамейку у детских качелей и закуривает. А над Москвой тихо всплывает заря.

   Константин Иванович, угрюмо нахохлившись, разглядывает папиросу и вспоминает тех, кто никогда не увидит ни зари, ни заката.

   И дворники тоже вспоминают. Вспоминают своих поэтов и своих кузнецов…

   У Константина Ивановича большая семья: два сына и дочь, только сыновья родились первыми. Один раз всей семьей они были в Польше и медленно прошли весь Освенцим — от ворот до печей — тем самым путем, которым прошел его когда-то заводской поэт Семен Филин — Киноварь. А однажды они заехали в Севастополь: постояли у обелиска, на котором пятым сверху значится старшина Федор Ломов. Нет, московский кузнец не зря носил тельняшку.

   А вот в Смоленск Константин Иванович всегда приезжает один. Он копит отгулы, чтобы раз в году выйти на огромную пустую площадь. Ветер гоняет рыжие кленовые листья, треплет седые волосы Константина Ивановича. Но он стоит долго и одиноко, стоит не шевелясь. Стоит на том самом месте, где 17 октября 1942 года гестаповцы повесили партизанскую связную со странной подпольной кличкой «Пятница»…

   И о ней он никогда не рассказывает. Никому…

   А потом по асфальту звонко стучат каблучки.

   — Папка, я пошла!..

   Константин Иванович машет рукой. Мне всегда кажется, что он шепчет вслед этим веселым звонким каблучкам:

   — Возвращайся счастливой, дочка. Пожалуйста, возвращайся счастливой!..

   У его девочки редкое и очень длинное имя: Капитолина. Капелька…

п.с. за что минусы???

Еловая прогнулась гать.

Его бомбили с самолета,

Его фашистская пехота

Под вечер стала окружать.

Крича, строча из автоматов,

Солдаты, как из-под земли,

Осматриваясь воровато,

К нему со всех сторон ползли.

Немецкий танк подкрался с тыла,

Чтоб наш разить его не мог.

Широкозадый, тупорылый,

Он заревел, что было силы;

Налег на цель и поволок.

Вода и грязь текли с металла.

Осенний день совсем погас…

Но кто видал,

Когда бывало,

Чтоб на цепи водили нас?

Едва из топкого болота

Наш танк втянули на увал,

Как вдруг шарахнулась пехота:

Мотор включенный заработал,

Зарокотал,

Забушевал.

Взгремев утробою железной,

Рванулся танк. Сама земля

К нему под гусеницы лезла:

Вперед, к своим — он в ров безлесный

Пошел по травам, гром стеля.

Пошел лугами к дальним хатам,

Подмяв пенек, подрезав ствол, —

Он сам уже врага повел! —

На третьей скорости, На пятой,

На двадцать пятой он пошел.

Казалось, ветер в поле стих.

Казалось, сосны молодели:

На танк во все глаза глядели,

И камни серые хотели,

Чтоб он оставил след на них

Еловая прогнулась гать.

Его бомбили с самолета,

Его фашистская пехота

Под вечер стала окружать.

Крича, строча из автоматов,

Солдаты, как из-под земли,

Осматриваясь воровато,

К нему со всех сторон ползли.

Немецкий танк подкрался с тыла,

Чтоб наш разить его не мог.

Широкозадый, тупорылый,

Он заревел, что было силы;

Налег на цель и поволок.

Вода и грязь текли с металла.

Осенний день совсем погас…

Но кто видал,

Когда бывало,

Чтоб на цепи водили нас?

Едва из топкого болота

Наш танк втянули на увал,

Как вдруг шарахнулась пехота:

Мотор включенный заработал,

Зарокотал,

Забушевал.

Взгремев утробою железной,

Рванулся танк. Сама земля

К нему под гусеницы лезла:

Вперед, к своим — он в ров безлесный

Пошел по травам, гром стеля.

Пошел лугами к дальним хатам,

Подмяв пенек, подрезав ствол, —

Он сам уже врага повел! —

На третьей скорости, На пятой,

На двадцать пятой он пошел.

Казалось, ветер в поле стих.

Казалось, сосны молодели:

На танк во все глаза глядели,

И камни серые хотели,

Чтоб он оставил след на них.

Александр Яковлевич Яшин "Баллада о танке"

З.Ы.сори если

http://i2.pixs.ru/thumbs/4/0/4/1jpg_4513419_1693404.jpg

http://i4.pixs.ru/thumbs/4/0/5/2jpg_7990385_1693405.jpg

http://i2.pixs.ru/thumbs/4/5/3/3jpg_4637832_1693453.jpg

http://i2.pixs.ru/thumbs/4/1/2/4jpg_5424339_1693412.jpg

http://i4.pixs.ru/thumbs/4/1/4/5jpg_8875449_1693414.jpg

http://i2.pixs.ru/thumbs/4/5/7/6jpg_8918068_1693457.jpg

http://i4.pixs.ru/thumbs/4/2/0/7jpg_1499619_1693420.jpg

взято отсюда